Нина Ягольницер – Фельдмаршал в бубенцах (страница 112)

Робость Паолины перед большим суматошным городом осталась в прошлом. Теперь, защищенная от любых посягательств драконьим нравом мужа, она легко обжилась в Венеции и завела множество подруг. Лекарские умения быстро снискали ей уважение соседей, тем более что и здесь она по привычке никому не отказывала в помощи.

И вскоре помимо страха Пеппо начала глодать ревность. Он ревновал к хозяину соседней лавки, к молочнику, к трубочисту, к фонарщику, к собственным рабочим, к молодым и старым, здоровым и увечным. Он исподволь расспрашивал Паолину о каждом ее шаге, изнемогая от желания запереть ее дома. Он знал, что смешон и нелеп, изводился стыдом, скрывал свои терзания и провожал жену тоскливым взглядом, стоило ей исчезнуть за дверью.

А она будто ничего не замечала. Спокойно рассказывала о каждой минуте прошедшего дня, ничуть не раздражаясь из-за его допросов. Всегда держалась в тени мужа и никогда не спорила с ним на людях. Гордо называла себя донной Ремиджи. И лишь иногда подолгу задумчиво смотрела Пеппо в спину, забывая, что он ощущает ее взгляд.

В день, когда Паолина рухнула без чувств прямо на крыльце, у Пеппо под ногами едва не разверзлась земля. Врач, вышедший из спальни после осмотра, оценил зеленоватое лицо и безумные глаза оружейника, отвел того к окну и многозначительно откашлялся.

— Охолоните, мессер Ремиджи, ваша супруга вовсе не собирается умирать. Она всего лишь ждет ребенка и, поверьте, отлично справится, если вы не станете ей мешать. Да-да, именно вы. Поверьте, я знаю, скольких моих пациентов сгубили не в меру впечатлительные родные. А посему держите себя в руках.

Этот разговор порядком отрезвил Пеппо. Вскоре он даже начал находить в состоянии жены некоторые преимущества: хотя Паолина носила ребенка на редкость безмятежно, у оружейника появился повод опекать ее с удвоенной назойливостью.

Подлинный же конец этой изнурительной болезни положило рождение Алессы. Впервые приняв трясущимися руками дочь, протянутую ему повитухой, Пеппо немужественно разрыдался. (И потом долго не мог простить жене, что она рассказала об этом Годелоту, который изошел на остроты.)

Но почему-то именно этот беспомощный, победоносно пищащий из складок полотна комочек вдруг поселил в измотанной душе Кормчего долгожданный покой. Пеппо наконец поверил, что все по-настоящему. Что ему не просто дали поиграть «в семью», как играли соседские дети в Падуе, никогда не принимая его в компанию. И вместе с этим открытием наступило понимание: судьба больше ни при чем. Теперь только он в ответе за свое трудное счастье.

Одинокий испуганный ребенок, бегущий сквозь осенний лес от настигающих его шагов неведомой беды, навсегда покинул Кормчего.

В день приезда Годелота с таинственной невестой Пеппо уже в полдень распустил рабочих и закрыл мастерскую. Дома меж тем с самого утра стоял дым коромыслом, Паолина в четыре руки со служанкой суетилась на кухне, а дети, воодушевленные приездом крестного, радостно шмыгали под ногами и отчаянно мешали всем и каждому.

Письмо не подвело: еще не было пяти часов пополудни, когда у канала прогрохотало причальное кольцо, а над дверьми Ремиджи звякнул медный колокольчик. Клаудио понесся открывать и с визгом повис на шее крестного. Годелот пригнулся, пробираясь под притолокой, и загородил необъятными плечами вход, подхватывая крестника одной рукой.

Паолина спешила с кухни, дети устроили бестолково-восторженную суету, а шотландец вдруг отступил на шаг в сторону и подал руку спутнице. Пеппо замер, и хозяйка остановилась у самой лестницы: на пороге стояла молодая женщина в траурном платье. Одной рукой она обнимала за плечи мальчика лет десяти в таком же строгом черном камзоле.

— Росанна… — потрясенно обронил Пеппо, и на миг повисла звонкая тишина. А мальчик мягко увел плечо из-под материнской ладони, шагнул к Паолине, самым изящным образом поклонился и по-военному бойко отчеканил:

— Добрый день, донна Ремиджи. Честь имею представиться: Просперо Пеллегрино.

— Ух ты, как в книжке! — раздался в тишине восхищенный голос Алессы.

…Девочке вообще сегодня выпало много редкостных удач.

Во-первых, крестный привез ей чудесную куклу, какой совершенно точно не было ни у кого из подруг.

Во-вторых, младших братьев уже полчаса как отправили спать, а на нее возложили почетную обязанность хозяйки — ведь Просперо было бы скучно со взрослыми.

А в-третьих, им разрешили сидеть на ковре у камина, поэтому никто не мешал Алессе расспрашивать гостя о чем вздумается. А Просперо был гостем очень занятным уже потому, что приехал издалека и, как выяснилось, хорошо знал крестного Лотте и его секреты.

Усадив куклу на колени и чинно расправив подол платья, Алесса сыпала вопросами.

— А кто эта дама? — кивнула она на чопорную особу в темно-сером сукне, восседавшую за столом справа от Росанны с видом желчного неодобрения. — Твоя тетушка?

— Избави боже! — скривился Просперо. — Это донна Фабия, она вроде маминой компаньонки. Пришлось ее тащить с собой. Видите ли, негоже вдове с посторонним мужчиной в одной карете разъезжать! — прогнусавил он, явно кого-то изображая. — Мама и Годе… ну, шкипер Мак-Рорк ведь еще не женаты.

Алесса прикусила губу. Тема была прелюбопытная, но отчего-то слегка конфузила.

— О. А… разве крестный собирается жениться на твоей маме? — осторожно произнесла она, отводя глаза. Она знала, что вопрос какой-то… не очень приличный, но не ожидала, что настолько. Просперо вдруг вскочил. Карие глаза сузились, лицо покраснело.

— И ты туда же?! — прошипел он, наливаясь осязаемым бешенством. — А я думал… Мне казалось, ты нормальная!

— Просперо, я… — пролепетала Алесса, порядком напуганная и уже осознавшая, что вопрос был не к месту. — А что… а что такого?

— Вот и Фабия так же, — огрызнулся мальчик, — только и слышно… Да кто на вдове женится, да еще с дитем?! — снова противно загнусавил он. — Да морякам одного и надо! Да кому чужие щенята сдались?!

Алесса растерянно сидела на ковре, глаза были полны слез. Сказочный вечер обращался катастрофой.

— А… а кто это — вдова? — беспомощно всхлипнула она, и Просперо вдруг осекся.

— Ты будто не знаешь… — недоверчиво протянул он.

Девочка робко пожала плечами:

— Я вообще ничего плохого… Просто… Как же крестный женится? У тебя же… должен быть папа.

Мальчик помолчал, а потом снова сел на ковер, похоже, смягчившись.

— Мой отец умер пять лет назад. Мама — вдова, — пояснил он хмуро, — и я все еще не знаю, согласилась ли мама выйти за шкипера Мак-Рорка. Я отца почти не помню. Он был купцом, редко бывал дома, и… ему было не до меня. А Годелоту всегда до меня. Он меня фехтованию учит. И астрономии. И на верфи берет. И истории всякие рассказывает, про войну, и про полковника одного, и про своего отца-пирата. И от соседских сыновей защитил. И никогда меня обидно не называет, вроде «малявка» там или «букаш», как отцовские приказчики.

Алесса поежилась. Она сама нередко называла так братьев, но делала это по праву старшей сестры и вообще, как говорится, любя, а потому и в голову не брала, что это обидно.

А Просперо исподлобья посмотрел на нее:

— Мне за маму всегда страшно. А когда с ним… не страшно. Она со шкипером совсем другая. Даже смеется иногда. — Он сделал паузу и примирительно придвинулся к девочке. — Ну, не плачь. Извини, я не хотел кричать. Просто… ну… — Мальчик замолчал, а потом вдруг улыбнулся. — Слушай, а хочешь, я тебе историю расскажу?

Она осторожно утерла нос, надеясь, что Просперо не заметил этого неизящного жеста, а потом смущенно ответила:

— Хочу. А… а мой дедушка тоже был полковник.

Уже давно перевалило за полночь, когда Паолина вошла в кухню, где пожилая служанка укладывала в ларь вытертую посуду.

— Иди спать, Карла, ты наверняка ног не чувствуешь.

Служанка добродушно усмехнулась:

— Переживут ноги-то. На гостеваниях хлопотать — это вам не на тризне. Сердце радуется.

Карла пошаркала по коридору, высоко неся перед собой свечу. Паолина опустилась в кресло у очага, ощущая, как слегка ноет уставшая спина, и осмотрела кухонный стол с остатками ужина: Пеппо и Годелот, конечно, проговорят до утра, то и дело наведываясь в кухню за вином и снедью. Стоит испечь еще один пирог.

А сзади вдруг негромко скрипнула дверь и приглушенный голос произнес:

— Паолина? Я тебя не потревожу?

Хозяйка обернулась.

— Росанна? Входи, конечно, — слегка растерянно отозвалась она.

Та тихо вошла в кухню и медленно осела в кресло напротив Паолины. Несколько минут протекли в тишине. Росанна безучастно смотрела в огонь, словно за этим и пришла, а Паолина, забыв о пироге, отчего-то не могла оторвать взгляда от сидящей напротив женщины.

Ее саму смущала собственная бесцеремонность, она отводила глаза и через миг снова смотрела на Росанну. Вдруг со странной отчетливостью вспомнились две их короткие встречи. Ее, Паолины, глухая тоскливая зависть. Раскаленная ревность лавочницы. Скрипучая, как крупная соль, неприязнь двух девочек, которым нравился один мальчик… И сейчас даже непонятно, давно это было или нет.

Как она изменилась… Юная яркая венецианка в вышитой котте затерялась где-то на ухабах и поворотах прошедших десяти лет. Перед Паолиной сидела молчаливая женщина во вдовьем платье. Каштановые локоны подобраны замысловатым узлом, белая шея кажется невероятно хрупкой в узком просвете стоячего воротника. Чуть запылен тяжелый черный подол, и озорной карий взгляд точно так же запылен покорной житейской усталостью.