Нина Ягольницер – Бес в серебряной ловушке (страница 93)

Трудно сказать, о чем молилась монахиня в тот день. Но глубокой ночью, когда во всех кельях уже давно царила тьма, сестра Инес сидела за шатким столом. Перед ней горела свеча, а на столе виднелись несколько листов бумаги и чернильный прибор. Монахиня долго размышляла о чем-то, черкая по листу пером, точно складывая стихи. А потом отложила лист, исписанный обрывочными словами и густо замаранный исправлениями, взяла чистый, и перо бойко забегало по невидимым линиям строк…

Несмотря на изматывающую головную боль и колотье в ране, уже назавтра после событий в переулке Каннареджо Годелот вышел в общую трапезную и немало удивился, когда его встретил гул приветственных голосов.

– Эй, пострел! Жив? – Дюваль дружески огрел шотландца промеж лопаток. – Ну, силен! Ни недели без приключений!

Карл пожал Годелоту руку, тут же отпустив какую-то непристойную, но безобидную шуточку в своем духе, а Клименте сам налил новобранцу вина и предложил тост за его здоровье. И, хотя чувствовал себя шотландец паршиво и спал в ту ночь плохо, под грохот глиняных кружек настроение стремительно пошло на лад.

По настоянию доктора Бениньо он был освобожден от службы на два дня. Руки чесались незамедлительно написать другу ответ и отнести по указанному адресу, но такой неосмотрительности позволять себе Годелот не собирался. Однако подготовить благодатную почву для грядущей эскапады было самое время…

Под конец завтрака он обернулся к Мориту и спросил, не понижая голоса:

– Послушай, Теодоро, ты как-то хвалился, что знаешь Венецию, как свою ладонь?..

– Я и сейчас этим похвалюсь, – кивнул тосканец, подбирая с тарелки остатки овощей.

– А не подскажешь ли тогда, есть ли где-то в городе богоугодное заведение, вроде госпиталя или приюта?

Морит изумленно приподнял брови:

– Чего?! Нашел куда в выходной бегать, ей-богу!

А Годелот мрачно покачал головой:

– Вчера по собственной глупости чуть в землю не сыграл. Всю ночь голова трещала, сны снились – один другого поганей. А под утро и вовсе пригрезилось, что я в богадельне на койке подыхаю. Проснулся – сердце чуть не во рту колотится. Не к добру это. Хочу в такое место сам сходить, хоть несколько монет пожертвовать да свечу зажечь. Глядишь, отважу беду.

Тосканец призадумался:

– А ведь твоя правда. Лучше зазря порадеть, чем судьбу прогневать. Только где такой приют есть… Погоди, в Каннареджо есть, вот где. Госпиталь Святого Франциска. Говорят, невеселое место. Сам не видал, но там поспрошать – в любой лавке подскажут.

– Богадельня в Каннареджо? – отозвался Клименте с противоположного конца стола. – Знаю, бывал. У меня приятель там два года назад маялся. Ты, Морит, зря госпиталь хулишь. Молод еще, тебе б все веселье. А ветерану не след в канаве подыхать. Там монахини лекарствуют, хоть небогато, а кормят, и тюфяк под костями, а не придорожная грязь. Сходи, Мак-Рорк. Очень оно вам, юнцам, на пользу: смолоду в старость заглянуть. Куда трезвей на мир глядеть начинаете.

Из-за стола Годелот встал, получив подробные указания, как найти в Каннареджо богадельню, а также вполне правдоподобно объяснив, отчего хочет там побывать. Ну а о надежности своевременного распространения новостей ему едва ли стоило тревожиться. Оставалось написать Пеппо и очень тщательно предостеречь его насчет человека «с двумя шрамами на губах».

А меж тем человек этот не шел у Годелота из головы. Вездесущий Орсо уже побывал в лавке, где знали Пеппо. Похоже, на сей раз тетивщика не выдали, но кому же ведомо, что случится в следующий. Еще и дочка лавочника… Об умении девиц хранить секреты Годелот был мнения весьма невысокого.

Вполголоса выбранившись, Годелот тяжко вздохнул и отправился к доктору Бениньо, ждущему его на перевязку. Право, добрый лекарь в Кампано смеялся бы до слез, узнав, сколько бинтов переводит его венецианский коллега на ничтожный тычок ножа. Однако Бениньо был непреклонен.

Врач принял шотландца с обычной суховатой благосклонностью, небрежно кивнул в ответ на благодарности за очередные книги и предложил вновь зачерпнуть из бездонного колодца его библиотеки. Сам же принялся снимать пропитанные сукровицей бинты.

– У вашего организма превосходные способности к восстановлению, – одобрительно заметил Бениньо, обозрев рану, – ни следа воспаления, вскоре вы забудете об этой безделице. Однако извольте завтра снова явиться ко мне.

Подросток, все еще робевший, неловко обронил:

– Тогда, быть может, мне больше не докучать вам, доктор? Все и так заживет.

Но врач уже нахмурился:

– Опять вы за свое? Да будет вам известно, Годелот, что невероятное количество людей умирают не из-за своих ран или хворей, а именно из-за того, что рассуждают подобно вам. Меж тем грязные бинты намного опаснее закаленной стали. Совсем недавно некий превосходный эскулап Джироламо Фракасторо [22] доказал это, установив, что болезнетворные миазмы способны поразить даже несерьезную рану, проникнуть вместе с потоками крови в самую глубь тела и убить человека, порезавшего палец обыкновенным кухонным ножом. Он назвал сие явление «инфекция». И советую вам не забывать о нем, Годелот.

За этой назидательной тирадой Бениньо обработал рану и уже было потянулся к корзине с бинтами, когда вдруг раздался громкий стук в дверь и зычный голос лакея:

– Господин доктор! С ее сиятельством приступ, извольте…

Бениньо не дослушал. Он коротко бросил юноше: «Ждите меня тут!», схватил какие-то склянки и устремился на зов.

Слегка ошеломленный, пациент замер у стола и неподвижно стоял на месте минут десять. Затем он понял, что герцогине, вероятно, не так уж просто оказать помощь, а посему ожидание грозит затянуться.

Брезгливо осмотрев рану, шотландец задумался, не стоит ли попросту приложить к ней платок, одеться и отправиться восвояси, а к врачу явиться в более удобный срок. Но тут же вспомнились сурово сдвинутые докторские брови и его сухое «Не будьте дураком, юноша». Годелот порядком сомневался, что от подобной царапины действительно можно умереть, даже если в дело вмешается таинственная «инфекция», но показаться Бениньо дураком было бы как-то обидно. Что ж, подождем еще…

Еще двадцать минут спустя смертельно заскучавший шотландец уже продекламировал мысленно «Битву при Оттёрберне» и принялся за «Шевиотскую погоню», но вскоре убедился, что помнит едва одну строку из пяти. Немного побродив по просторной комнате, он пересмотрел развешанные на стенах жуткие изображения всяких костей и требухи, пронумерованных и надписанных по-латыни. Затем долго глядел в окно, обрамленное фасонными занавесями. После чего несмело подошел к книжным шкафам. В конце концов, доктор сам предлагал ему взять почитать что-нибудь еще. Годелот ничего не станет трогать, только посмотрит.

Это занятие мгновенно увлекло подростка. Бродя вдоль шкафов и читая новые и новые странные имена и интригующие названия вроде «Авиценна. Книга исцеления» или A. Vesalius. De Corpore Humani Fabrica [23], он не переставал поражаться: неужели столько людей пишут книги?

Сам он даже попросту грамотных знакомых имел не так уж много. Его отец читал только по-английски, мать с грехом пополам разбирала строки в молитвеннике, а по-настоящему образованных людей он прежде знавал лишь двоих: графского врача и пастора Альбинони. Поэтому богатство докторской библиотеки потрясало подростка, находившего в стройных рядах книг все новые и новые чудеса.

Боком шагая вдоль полок, Годелот не заметил, как приблизился к стоящему у окна огромному столу, заваленному ворохами бумаг. Стол же не замедлил напомнить о своем присутствии и впился острым углом шотландцу в бедро. От неожиданной резкой боли Годелот дернулся и ткнул локтем в объемистую кипу документов. Те неохотно накренились, будто сомневаясь, а потом, к ужасу подростка, с тяжелым шелестом посыпались на пол, веерами разлетаясь по ковру.

– Черт… ох, черт… – с тоскливым отчаянием бормотал Годелот, силясь удержать разваливающуюся стопу. Неуклюжий олух. Если доктору вздумается вернуться именно в этот миг – лучше без колебаний выброситься в окно, иначе позора не оберешься.

Часть бумаг милосердно удержалась на прежнем месте, и юноша бросился собирать рассыпавшееся. К счастью, документы были аккуратно подшиты за углы и снабжены ярлыками с датами: доктор Бениньо отличался методичностью. Спешно выравнивая топорщащиеся веера бумаг и укладывая все обратно на стол, Годелот молился, чтобы второпях не запутаться или, чего доброго, не сорвать какой-то документ со скрепляющей нити. Вот уже и летние месяцы.

Оставались считаные несколько подшивок. Шотландец подобрал очередную, осторожно перевернул, взялся за края, чтоб свести листы в стопу… и вдруг замер, словно прямо меж лопаток вонзился клинок. Забыв об осторожности, он начал медленно перелистывать документы назад. Быть может, показалось? Мало ли что привидится от разбитой головы.

Нет, ему не показалось. Со слегка измятого листа на него смотрело мастерски нарисованное пером лицо Пеппо. Оно было изображено немногими линиями, но поразительно похоже на оригинал. Те же упрямый подбородок, высокие скулы, прямые брови, шрам на щеке.

Только одна деталь была совсем непохожа. У портрета были чужие глаза. Живые, огненные, невероятно красивые, они вполне зряче, задумчиво и тревожно смотрели с листа, и даже разрез их был слегка другим. Но это все равно был Пеппо. А самое непонятное – эти глаза отчего-то казались знакомыми шотландцу. Будто он уже где-то видел их, более того, видел не раз…