Нина Ягольницер – Бес в серебряной ловушке (страница 95)

Доминиканец вскинул руки:

– Ну конечно! Я просто боялся, что ваше благородное сердце не вынесет такой муки! – Он сбился с патетического тона и отрезал сухо и зло: – Это я нашел документы о Наследии, Орсо. Это я вышел на след Гамальяно. И я должен был принести герцогине трофей. Я, ее друг. А не наемный волкодав. Кто же знал, что Наследие разделено? От вас требовался лишь отряд солдат с не слишком щепетильным командиром. И я убедился, что был трижды прав в своем нежелании вас вовлекать, когда слушал вашу истерику после отчета.

Лицо Орсо перекосилось:

– Истерику? Мне велели дать вам отряд солдат в качестве поддержки для обыска в доме человека, подозревавшегося в колдовстве. Меня уже тогда заинтересовало, отчего Патриархия поскупилась для такого важного дела и вам приходится просить одолжения у герцогини. Скорее, там пахло вашими интересами. Хотя я предположил, что наша не слишком суеверная синьора просто желает получить какую-то очередную диковину из чародейского хозяйства этого еретика. Однако после вашего триумфального возвращения я узнал, что при обыске были убиты женщина и ребенок. Убиты, хотя в договоре о найме каждого из моих солдат подобное запрещено под страхом казни. Неудивительно, что я рвал и метал, святой отец! Кстати, именно этой «истерике» я обязан своей осведомленностью. После моей угрозы казнить троих из шести членов отряда герцогиня наконец посвятила меня в подробности всей этой истории с Наследием и попросила – заметьте, попросила – не проводить расследования. Право, я был слишком заинтригован, чтоб не внять просьбе синьоры!

– Хватит! – Руджеро вскинул ладони и устало отер лицо. – Не пойму, с чего вы так взъелись на меня, полковник. Ведь вы всего лишь пытаетесь доделать то, чего я не сумел одиннадцать лет назад. Сейчас вам легко рассуждать, мальчик уже взрослый, в вашем полку есть парни не старше него. Но такова жизнь. Благо одних – всегда несчастье для других. Да, Рика Ремиджи была не виновата. Но она родила сына от Гамальяно и тем решила свою участь. И Жермано тоже просто взял в жены обесчещенную женщину – вот и вся его вина. Да и мальчик. Он тоже ни в чем не виноват. Но Наследию пора покинуть этот проклятый выродившийся клан. И я не остановлюсь.

Голос доминиканца угас, будто догоревшая лучина. Он остановился у окна и долго смотрел в ночь. Орсо тоже не нарушал тишины.

Несколько минут спустя Руджеро обернулся:

– Подумать только, полковник. Вы поторопились на каких-то несколько часов. Будь пастор жив, когда подоспел Джузеппе, они оба оказались бы в ваших руках, и вся эта история была бы закончена.

Орсо отозвался спокойно, словно не пылал бешенством минуту назад:

– Об этом поздно сожалеть. Хотя, вероятно, зрелище клинка у горла Пеппо сделало бы пастора куда сговорчивее. Но я не провидец.

Руджеро помолчал.

– Полковник, я кое-что понимаю в пытках. Вы даже не забываете иногда меня этим попрекнуть. И я сомневаюсь, что вы, человек хладнокровный и расчетливый, так увлеклись, что довели допрос до столь непоправимой крайности. Как же на самом деле погиб пастор?

Орсо усмехнулся, но усмешка его была полна горечи:

– Мера выносливости у каждого своя. И порой можно от избытка усердия перегнуть палку.

Доминиканец поморщился, будто кондотьер сказал вопиющую пошлость:

– Эта мальчишеская ретивость вам как минимум не по годам.

Полковник оскалился:

– У меня и без того хватает грехов, чтоб терзаться одним лишним.

Руджеро сдвинул брови и уже набрал воздуха, но в этот миг дверь снова распахнулась, впуская дрожащую полосу света, а голос лакея возвестил:

– Ужин подан, господа!

Глава 31

Как использовать людей?

За окном тускло светила луна, похожая на кусок залежалого сыра. Годелот, по-турецки сидя на койке, штудировал докторскую рукопись. Она содержала от силы полсотни листов и была снабжена множеством рисунков, но продвигался шотландец медленно, поскольку едва ли не каждый абзац заключал в себе очередную невероятную выдумку.

Поначалу юноша сгоряча решил, что автор – обычный врун с отменно подвешенным языком. Но не зря же доктор Бениньо так превозносил нелепую книжонку… Кроме того, еще отец однажды поведал Годелоту, что Земля имеет форму шара, – так утверждал капитан, под командой которого Хьюго в молодости совершил немало подвигов. Впрочем, при вопросе о подвигах отец поскучнел и быстро перевел разговор на другое.

Но автор с забавной фамилией Коперник подтвердил странный рассказ отца насчет шара, и это уже внушало некоторое доверие. Однако далее шла сущая околесица. Оказывается, Земля вращалась вокруг Солнца, хотя глаза всегда говорили Годелоту иное. А звезды вовсе были огромными и раскаленными, но гнездились где-то в несусветной дали, поэтому казались такими крошечными и не давали ощутимого тепла. Впрочем, в это поверить было проще, ведь даже часовня в Кариче казалась сущей букашкой, если глядеть на нее с холмов близ леса.

Около двух часов ночи любой свидетель, случайно заглянувший в каморку Годелота, немедля уверился бы, что рассудок шотландца помрачился. Посреди комнатенки на табурете стояла свеча, изображавшая Солнце. Развешанные на стенах камзол, шляпа и мушкет, а также в причудливом беспорядке лежащие на полу сапоги и перчатки означали звезды и планеты. Сам же Годелот шагал вокруг «Солнца», вращаясь вокруг собственной оси и представляя собой земной шар.

Это странное занятие оказалось невероятно увлекательным. Рассматривая иллюстрации в рукописи и пытаясь вообразить описанный там невероятный мир, подросток едва замечал, как летит время. Сон сморил его лишь под утро, когда было сожжено несколько свечей, а рукопись дочитана до последней страницы…

…Той ночью, однако, худо спалось не одному Годелоту. На утреннем построении Марцино, мрачный словно грозовая туча, поочередно оглядывал однополчан, а перед самым завтраком подошел к шотландцу.

– Здорово, Мак-Рорк, – пробубнил он, отчего-то неловко отводя глаза, – тут такое дело… Послушай… – Он слегка понизил голос. – Выручи деньгами. Мне бы всего-то дукатов десять.

Годелот усмехнулся, удивленный не так просьбой, как тем, что недавний недруг обращается именно к нему:

– Десять дукатов? Марцино, не сочти меня скупердяем, но у меня таких денег не водится.

Однако тот лишь досадливо поморщился:

– Да будет тебе! Я ж в долг прошу, не подаяния на выпивку клянчу. Меня нешуточно припекло, Мак-Рорк, помоги, как соратник, Христом прошу!

Годелот посерьезнел:

– Марцино, я не девка, чтоб для гонору ломаться. Было бы у меня десять дукатов – дал бы. Только у меня жалованье не больше твоего, а то и поменьше. И от него уже едва ли треть осталась.

Марцино посмотрел на шотландца долгим тяжелым взглядом, а потом процедил сквозь зубы:

– Ну, прости, раз так…

И молча отошел. Однако подросток ощущал, что тот не поверил и, похоже, затаил обиду. Вот черт. Все только начало налаживаться. Но десять дукатов? Господи, с чего чудак взял, что у новобранца можно занять такую сумму? Неужели у прочих его однополчан такое сумасшедшее жалованье? Еще немного поразмыслив над странными притязаниями Марцино, Годелот постарался выбросить из головы нелепый разговор, но все равно чувствовал, как тот неприятным осадком лег куда-то на дно души.

Воспользовавшись вторым днем неожиданного отпуска, шотландец постарался улизнуть после завтрака из трапезной, не попавшись на глаза капралу. Уединившись в своей каморке, он принялся писать ответ Пеппо, но уже на первых строчках понял, что задача эта не из простых. Рассказать нужно было невероятно много, при этом избежав долгих разглагольствований, – ведь писать следовало на малом листе, который легко будет спрятать. Существенно осложнялось все еще и тем, что Годелот не представлял, кому предстоит прочесть письмо вслух. Но у Пеппо, несомненно, имелся надежный человек…

Годелот вдруг с досадливым удивлением ощутил где-то глубоко внутри острый укол обиды. Неужели Пеппо завел новых приятелей?

И пусть мыслишка была пустая, а обида и вовсе ребяческая, подросток на миг почувствовал, что прежнее одиночество никуда не исчезло, лишь притупилось наладившимися отношениями с однополчанами.

Пробормотав что-то невнятно-бранное, Годелот вернулся к письму. Сосредоточиться, впрочем, не удавалось. Из головы не шел портрет Пеппо, так неожиданно обнаруженный вчера среди записей доктора Бениньо. Сюда же примешивалась нотка беспокойства – не заметил ли врач, что документы были переворошены? Годелот складывал их второпях и запросто мог что-то перепутать. Чего доброго, доктор подумает, что шотландец нарочно рылся в его бумагах.

Подросток отложил перо и задумался: а ведь, говоря по правде, именно это и нужно было сделать. Едва ли портрет втиснут в подшивку просто из уважения к автору. Наверняка на вощеную зеленую нить нанизано еще немало интересного. Значит, нужно постараться вновь остаться одному в кабинете доктора, и уж теперь Годелот будет знать, что искать.

Марцино смертельно тосковал на часах. До шести было далеко, Венеция раскалилась под неистовым летним солнцем, а в переулке, где солдат нес свое бдение, воздух замер густой и тягучей массой.

Денег он так и не добыл, поэтому весь мир, от герцогини, сидящей на своих бесполезных грудах золота, и до голубя, вальяжно шагающего по кромке крыши напротив, казался ему ненавистным скопищем насмехающихся над ним ублюдков.