Нина Воронель – Тайна Ольги Чеховой (страница 34)

Глядя издали на свою прошлую жизнь, она вдруг поняла, что в безумной гонке со студийных киносъемок на театральные репетиции и был истинный смысл ее существования, а в бездумном сидении за столом, уставленном черным сервизом, душа ее молчала. Почти каждый вечер вместо того, чтобы блистать на сцене, она должна была выдерживать скучные светские беседы деловых гостей своего мужа, главной задачей которых было не сказать ничего существенного.

Осталось неизвестным, распространилось ли ее разочарование и на любовь среди черных простыней, но не прошло и года ее супружеской жизни, как она охотно приняла приглашение Национального театра Берлина исполнить ведущую роль в пьесе «Черно-бурая лиса». Марсель приехал в Берлин вместе со своей блистательной женой. Но русский дом на Кайзердам был так не похож на его идеально организованное жилище в Брюсселе, что удовольствия от берлинской жизни он не получил. В довершение ко всему его мать решила тоже посетить Берлин, захватив с собой дочь Марселя от первого брака, ее гувернантку и пару балованных собачек, и все они поселились во владениях Бабы Лулу, отчего та вовсе не пришла в восторг.

А если учесть, что предоставлять валюту на жизнь в Германии по договору между супругами должна была Оленька, понятно, почему Баба Лулу скоро перестала сводить концы с концами. Чтобы не слышать постоянных жалоб матери и свекрови, Оленька избрала самый легкий путь — она с раннего утра исчезала из дома, давая им возможность выяснять отношения без нее. Бедный Марсель метался между разгневанной мамочкой и ослепительной женой, пока не осознал фиаско их супружества и не вернулся домой в Брюссель — наслаждаться супом из черных тарелок.

Дальнейшая история этого не оправдавшего себя брака исчезает во тьме вслед за таким же браком с венгерским графом Ференцем Яроши. Таким образом Оленька, получив еще один печальный опыт неудачного замужества, не сделавшего ее счастливой, решила больше не экспериментировать.

Лёва

Лёва разработал свой, весьма оригинальный способ уклонения от Большого террора, который черной волной накрыл СССР после семнадцатого съезда партии, прошедшего в 1934 году. К тому времени многие члены партии не оценили проект единомыслия, утвержденный волей Иосифа Сталина. Они все еще верили, что у них есть право на собственное мнение. И дорого за это поплатились. Десятки тысяч людей проводили бессонные ночи, прислушиваясь к шагам на улице, во дворе, в подъезде. И с облегчением вздыхали, услышав, что непрошеные гости звонят не в их двери, а в соседские. Но облегчение это было мнимым — ничто не мешало позвонить следующей ночью им.

Лёва придумал гениальную по простоте схему, уберегающую его от бессонных ночей, проведенных в подсчете роковых шагов за окном, — схему уклонения и растворения в пространстве. Конечно, ему очень помогала его профессия — он, свободный художник, не должен был ежедневно отмечаться на службе, а мог законно исчезнуть и стать недосягаемым. В случае, если ночные гости позвонили бы в двери Лёвиной семьи — а это была все та же квартира в доме 23 по бывшему Пречистенскому, а ныне Гоголевскому бульвару, — и сообщили бы, что пришли за Львом Книппером, то его жена объяснила бы, что ее супруг бродит без карты по кавказским ущельям и совершенно невозможно определить, где именно он находится.

Время от времени неуловимый Лёва ненадолго появлялся в Москве и так же мгновенно исчезал, иногда забирая с собой жену и сына. Но однажды привычный ответ Лёвиной жены не удовлетворил пришедших за ним гостей, и они очень быстро нашли Лёву в снегах Эльбруса, заставляя посвященных поверить во всевидящее око Конторы. Однако, к счастью, товарищи из Конторы пришли за Лёвой не для того, чтобы его арестовать, а желая отправить в заграничную поездку со срочным заданием. И состояло оно из двух частей, никак между собой не связанных.

Для первой части Лёву одели в элегантный фрак, сшитый согласно снятой с него мерке в пошивочном ателье Конторы, и отправили в Норвегию на международный скрипичный конкурс имени Эдварда Грига, проходивший в живописном городе Бергене. В футляр его скрипки был умело вмонтирован взрыватель мины, которую должны были собрать нелегально живущие в Норвегии польские специалисты и спрятать в трюме польского грузового судна «Стефан Баторий», направлявшегося в Испанию с партией стратегических материалов для армии генерала Франко. Со временем Лёва узнал, что до места назначения это судно так и не дошло, затонув в Северном море после пожара, возникшего в трюме в результате взрыва.

Вторым заданием была поездка в Берлин для встречи с Оленькой под предлогом проведения мастер-класса в Берлинской Академии музыки. Встреча с сестрой могла бы стать щедрым подарком, если бы не некоторые связанные с нею щекотливые моменты.

Оленька

Скоропостижное замужество Оленьки естественным образом нарушило ее связь с Конторой — ведь она переехала в другую страну, и ей не о чем было сообщать в донесениях. Но, вернувшись в Берлин через какое-то время, она почувствовала беспокойство от того, что не выполняла взятых на себя обязательств, и решила позвонить Полине Карловне. Хотя, чтобы избавить маму от излишнего беспокойства, она заплатила за квартиру на год вперед, ей хотелось пригласить Полину на премьеру спектакля «Черно-бурая лиса», тем более что все билеты были раскуплены заранее. На ее звонок ответил незнакомый мужской голос и сказал, что фрау Мюллер нет и она нескоро будет, так как находится в отпуске. А потом вежливо поинтересовался, с кем он имеет честь говорить.

Не ожидавшая такого оборота Оленька слегка растерялась и не решилась сообщать незнакомому голосу свое в некотором смысле легендарное имя, а только нетвердо ответила: «Клиентка», — и повесила трубку. Но она недооценила всевидящее око Конторы: не прошло и получаса, как ее телефон зазвонил, и тот же голос чрезвычайно любезно спросил: «Госпожа Чехова? Вы искали фрау Мюллер?»

Ничего другого не оставалось, как признаться, и в ответ на вопрос, не хотела ли она что-нибудь передать, Ольга пояснила, что собиралась пригласить фрау Полину на премьеру спектакля. Голос выразил восторг, представился Куртом Вернером, замом Полины Карловны, и робко попросил и для него достать билет, именно билет, а не контрамарку. И если можно, то два. Оленька вписала имя Курта Вернера в короткий список счастливых претендентов на билеты на премьеру и забыла о нем.

Последние дни перед премьерой были, как обычно, безумные, все шло вкривь и вкось: костюмы сшиты на размер меньше; сложная декорация второго акта рухнула во время репетиции, слава Богу, никто не пострадал; у одного из ведущих актеров сел голос. Так что исчезновение Полины Карловны отступило в сознании Оленьки на второй план.

А уж в вечер премьеры ей было вовсе не до того, и потому появление Курта Вернера после спектакля в ее гримерной стало для нее сюрпризом. Он оказался очень приятным, скорее, даже красивым молодым человеком, а главное он, вручая ей роскошный букет ранних хризантем, сказал, загадочно улыбаясь:

— А теперь главный сюрприз!

И, не спросив разрешения, широко распахнул дверь гримерной, где стоял, улыбаясь, красивый мужчина с легкой сединой на висках, на миг показавшийся ей незнакомцем. Но не успел он шагнуть вперед и сказать: «Здравствуй, сестричка!» — как она бросилась в его объятия: «Лёва!» Вот для кого предназначался второй билет!

— Ну, Олька, как ты выросла! Я потрясен твоей игрой! — воскликнул тот, целуя Оленьку. — Ты прямо великая Дузе!

Умиленно глядя на трогательную встречу брата с сестрой, Курт Вернер вдруг перешел на чистейший русский, без всякого акцента:

— Пожалуйста, представьте меня, Лев Константинович!

— Да, Оленька, знакомься, это Курт Фридрихович. Теперь тебе придется поддерживать связь с ним, потому что Полина Карловна вряд ли в ближайшее время вернется в Берлин.

— Что случилось? — испугалась Оленька. — Ведь у нее были здесь такие связи?

— Не беспокойтесь, дорогая Ольга Константиновна, она все связи передала мне, — поспешно успокоил ее Курт.

— И я могу… Что я могу доверить этому человеку, Лёва?

— Все то же, что и Полине.

— Я должна подумать. А сейчас, простите, я вдруг почувствовала, как я устала. А сейчас, Лёвушка, я отвезу тебя к маме.

Лёва

Но к маме они попали не сразу. Уже в такси Лёва прошептал:

— Давай сначала поедем куда-нибудь, где можно поговорить.

— А нельзя завтра? Я и вправду очень устала.

— А что будет завтра? С утра — последний прогон, потом час — на обед, час — на передышку и опять спектакль. И ты опять устанешь. А время не ждет.

— Такая уж срочность?

— К сожалению, именно такая. Вопрос жизни и смерти.

— Чьей смерти?

— Пока моей и тети Оли. А завтра, может, и твоей, если ты меня не выслушаешь. Так куда поедем?

— Может, к «Феликсу»?

— Нет, нет, только не к «Феликсу»! Именно ни за что к «Феликсу».

— Это становится интересным. Поехали! Я знаю один кабачок, открытый допоздна.

Когда наконец они, никем неузнанные, уселись в затемненном уголке слабо освещенного кабачка, Оленька поторопила:

— Я жду.

— Послушай, это так сложно, даже не знаю, с чего начать.

— Начни сначала!

— Никогда ни в каком разговоре не упоминай больше Полину Карловну!