Нина Воронель – Секрет Сабины Шпильрайн (страница 41)
И я все вспомнила – наш мрачный подвал, коменданта и двух солдат, уводивших Сабину. Я вспомнила, как она поцеловала меня на прощанье и втиснула мне в руку этот листок, а я, не глядя, сунула его в кисет. И начисто о нем забыла! От этого воспоминания у меня потемнело в глазах, и я села прямо на тротуар.
– Что с тобой? – спросил полицай подозрительно.
«От голода», – написала я в тетрадке, которую всегда носила с собой в лотке, на всякий случай.
Он отдал мне метрику и махнул рукой:
– Иди, продавай свои спички!
Но я в тот день спички больше не продавала, я вернулась к Зое, дала понять, что меня лихорадит, и легла на свою раскладушку. Лежа в постели, я читала и перечитывала записку Сабины и думала, как я буду жить без нее?
Где-то в начале февраля следующего года громкоговоритель вдруг громко залаял по-немецки, именно залаял, а не заговорил. Он изрыгал хриплые команды, смысла которых я понять не могла, тем более что, перекрикивая громкоговоритель, еще громче зазвучала внезапная пушечная канонада.
– Боже, Красная армия подошла к Ростову! – ахнула Зоя. – Опять придется сидеть в подвале!
Я не поняла, обрадовалась она или огорчилась, но выяснять было некогда – грохот начался ужасный. Из-за чего мы, захватив немного еды и воды, поспешили в подвал, а карандаш и тетрадку взять забыли. Поэтому все три дня, что мы сидели в подвале, говорила только Зоя – сама задавала вопросы и сама на них отвечала. А через три дня в Ростов вошли советские и стали выискивать и наказывать тех, кто сотрудничал с немцами.
Когда жизнь немного наладилась, Зоя решила отвести меня в больницу, чтобы выяснить, как вылечить мою немоту. В больнице никто не знал, как меня лечить, но зато помнили маму Валю. А раз я была сирота, меня решили оставить в больнице в надежде найти какое-нибудь лечение. Тем более что спички появились в магазинах, а в новой голодухе Зое без спичек непросто было выжить одной, не то что со мной.
И началась моя больничная жизнь, которая без всякого результата продолжалась четыре года. Меня переводили из больницы в больницу, перевозили из города в город, перебрасывали от одного медицинского светила к другому, а я продолжала молчать. Через два года я приземлилась в детской больнице Харькова и быстро поняла, что тамошний профессор Фукс, сильно пожилой психолог, был тайным последователем психоанализа. Он довольно ловко отыскал мою больную точку и, слегка вздрогнув при имени Сабины, придумал хитрый способ борьбы с моей немотой. Очень может быть, что этот метод он не придумал сам, а скопировал из практики Венского заповедника Фрейда, но со мной он этим сведением не поделился.
Его способ состоял в вытеснении из моей ущербной памяти болезненных воспоминаний и замены их другими, более здоровыми. Это было похоже на игру, которая, как ни странно, постепенно убеждала меня, что Сабину не увели на расстрел на моих глазах. Все дело было в Ренате – она ревновала мать ко мне и убеждала ее не брать на себя бремя моего воспитания, а главное, прокормления. Сабина очень страдала от упреков дочери и в конце концов подчинилась ее требованиям: в одно прекрасное утро я, проснувшись в подвале после бурной вечерней ссоры, обнаружила, что все мои спутницы исчезли, захватив с собой свои скудные пожитки.
В отчаянии я бросилась их искать и каким-то непонятным образом забрела в Ботанический сад, куда ходила раньше гулять с Сабиной. Мне почему-то казалось, что они укрылись именно там, и, чтобы их найти, я влезла по стремянке на магнолию, потеряла равновесие и грохнулась вниз, раскроив при падении свою несчастную голову. А что касается сеансов, во время которых Сабина открывала мне интимнейшие подробности своей биографии, то это была сплошная выдумка. Нет, она, упаси Бог, меня не обманывала, – она обманывала себя саму, придумывая драматические завихрения собственной судьбы, чтобы хоть чуть-чуть разукрасить серую жизнь скромной учительницы немецкого языка.
– Образованная была дама! – восклицал проницательный Фукс. – Имена-то какие выдумала себе в друзья – Зигмунд Фрейд, Карл Юнг! А английская королева среди них случайно не затесалась? – И толстыми пальцами-сосисками гладил мою бедную голову за ушами, повторяя монотонно, как жужжание мухи, бьющейся о стекло, одну и ту же песню:
– Забудь Фрейда, забудь Юнга, забудь Сабину Шпильрайн! Забудь! Забудь! Забудь! – И я забывала.
К тому времени, как я попала в лапы профессора Фукса с его теорией параллельной жизни, я стала очень образованной девицей: прикованная к больничной койке и обреченная на немоту, я, как безумная, «вгрызлась в гранит науки». Я жила в полном одиночестве – нигде в мире у меня не было ни одной родной души, и мне не жаль было времени на учебу. То ли от природы, то ли от Сабининой тренировки у меня развилась блестящая память, и я глотала школьные курсы один за другим, за квартал перепрыгивая из класса в класс. Отсутствие собеседников сроднило меня с книгой, и я заполняла пустоту своей одинокой жизни неуемным чтением.
Профессор Фукс изумлялся, с какой легкостью я схватывала и осуществляла его идеи, так что к концу второго года его терапии я наглухо заколотила исповедь Сабины в тайном подвале своего подсознания – наедине с собой я не боялась употреблять это запретное слово. Но, к великому разочарованию профессора Фукса, говорить я так и не начала.
Мне шел шестнадцатый год. Я помню, что наступила ранняя весна, когда в мою палату пришел с обходом новый главный врач в сопровождении целой свиты ассистентов и студентов. Я читала что-то интересное и даже на них не взглянула – сколько обходов скольких профессоров я пережила за свою долгую больничную жизнь! Я пропустила мимо ушей привычный доклад моей лечащей докторши Ирины: «А это Сталина Столярова, у нее неизлечимый случай истерической потери речи».
И вдруг стало так необычайно тихо, что я подняла глаза от книги: главный врач, пренебрегая всеми принятыми в больнице условностями, одним прыжком оказался у моей кровати, упал на колени и заглянул мне в лицо. Задыхаясь от волнения, он спросил:
– Это ты, Лина? Ты жива? – И заплакал.
А я вскочила с постели, повисла у него на шее и заорала хриплым от долгого молчания голосом:
– Лев! Лев Аронович! Вы живы? – И тоже заплакала.
Ирина взвизгнула:
– Она заговорила! – и попросила всех выйти из палаты.
Мы со Львом остались наедине. И каждый не знал, с чего начать свой рассказ. От нашего прошлого нас отделяло неоглядное море страданий, моих и его.
Он только выдавил из себя главное: «Ты знаешь, Валентина умерла», – а я, словно эхо, повторила за ним: «И Сабина умерла».
А он сказал в ответ:
– Но самое удивительное, что мы с тобой остались живы!
Фильм кончился. Все встали и гуськом потянулись к выходу. Только я, не в силах встать, осталась сидеть, словно прикованная к своему удобному креслу с прикрученным к левой ручке столиком. Поток воспоминаний, годами запертый в глубоком подвале подсознания, рвался наружу, разрушая привычные рамки моей вполне устоявшейся жизни.
– Вы хотите остаться на второй сеанс? – спросила бесшумно подошедшая сзади служительница.
Я вздрогнула и поспешно вскочила, роняя с колен сумку:
– Нет-нет! Я просто задумалась!
– Да, – понимающе кивнула служительница, – какая удивительная история. Словно воскрешение из мертвых!
Значит, и она смотрела фильм про Сабину?
На негнущихся ногах я добралась до кофейного бара и взяла еще одну чашечку кофе с бисквитом в целлофановой обертке. От кофе в голове вздулся радужный пузырь – в новосибирской глубинке кофе был дефицитом, и выпитые подряд три или четыре чашки были для меня перебором. Промелькнула мысль: «Теперь ни за что не заснуть», – но я от нее отмахнулась, как от назойливой мухи, – какая разница, сегодня ночью я все равно не собиралась спать. Где-то в тайниках моего мозга пробуждалась забытая запись моих сеансов с Сабиной. С каждой секундой она звучала все мощней, полностью заглушая голоса окружающей меня реальной жизни.
Пока я шла в свой отель на Четырнадцатой улице, я детально обдумала план дальнейших действий. Удивительно, как, будучи уже не нормальным человеком, а неким зомби, охваченным маниакальной идеей, я внешне продолжала совершать рациональные поступки, необходимые для выполнения моего замысла.
Лилька, скорее всего, собрала в номере всех наших друзей-приятелей, так что мне делать там было нечего. Убедившись, что ключ не лежит в гнезде, а значит, я права, я не стала подниматься наверх, а сразу перешла к делу. Я спросила в регистратуре, нет ли у них на ближайшую неделю двух одноместных номеров. К счастью, оказалось, что есть. Цена меня слегка ошарашила, но я быстро подсчитала, что если отказаться от всех задуманных развлечений, то моих денег хватит, чтобы оплатить разницу между одним двуместным и двумя одноместными.
Лилькин номер я взяла с завтрашнего дня, а свой – с сегодняшнего. С ключами в руках я постучала в наш номер. Из двери навстречу мне вырвался нестройный шум и звон бокалов – все радостно потребовали, чтобы я немедленно присоединялась к их веселью. Но мне было не до них. Я вызвала Лильку в коридор и наспех объявила ей, что переезжаю в одноместный номер, а ей отдаю ключ от ее нового номера, тоже одноместного.