Нина Воронель – Секрет Сабины Шпильрайн (страница 36)

– А кто вас гадать научил?

– Ой, мама, мы за эти годы в Москве прошли через много университетов!

Тут совсем рядом так грохнуло, что дом закачался. Рената рванулась к двери:

– Скорей выбегайте! Сейчас нас завалит!

Мы выбежали и остолбенели – дом, отгораживавший нас от шоссе, смело начисто, и через прореху было видно, как по шоссе вереницей ползут немецкие танки. Громкоговоритель молчал.

22

– Что же теперь будет? – спросила Ева.

Никто ей не ответил, и я вспомнила рассказы всех прохожих и проезжих про то, как немцы убивают евреев. Наверно, не я одна вспомнила, а все остальные тоже. Танки проползли, за ними промчались несколько мотоциклов, и шоссе обезлюдело. Но артиллерийский обстрел все равно продолжался.

Этого я понять не могла:

– Если немцы уже захватили Ростов, зачем они продолжают стрелять?

– Да это не немцы стреляют, это уже наши.

– Наши? Так вот, прямо по жилым кварталам?

– А ты думаешь, им тебя жалко?

Я не ответила, я вспомнила Шурку, которая утверждала, что сейчас никому никого не жалко.

– Пойдемте, девочки, в дом, запрем дверь и затаимся – а вдруг про нас забудут, – почти шепотом предложила Сабина.

– Как же, забудут! – отозвалась Рената. – Или ты забыла, что твой друг управдом всех нас в первый же день переписал?

– Так он для советских властей переписал, а не для немцев.

– Это мы скоро увидим, для кого он переписал.

Увидели мы это очень скоро, через несколько дней. Мимо окошка прошагали две пары ног в сапогах и одна в ботинках, и в дверь дробно и настойчиво забарабанила жесткая рука. Мы задули коптилку и затаились с такой силой, что даже дышать перестали. Но это не помогло – рука продолжала барабанить в дверь все так же настойчиво.

– Лучше откройте, Сабина Николаевна, я же знаю, что вы все там, – раздался голос управдома. – Откройте по доброй воле, не заставляйте применять силу.

– Что делать? – дрожащим шепотом выдохнула Ева.

– Я думаю, лучше открыть, раз он нас выдал, – ответила Сабина в полный голос и отправилась бороться со щеколдой.

– Перестаньте ломиться в дверь, а то эта ржавая щеколда никогда не откроется! – крикнула она громко, еще раз рванула щеколду и распахнула дверь. Со света дня в подвал вошли трое, но не могли ничего рассмотреть в темноте.

– Почему они не зажигают свет? – спросил по-немецки один в сапогах.

– Простите, господа, но вы забыли подключить нам электричество, – огрызнулась я тоже по-немецки.

Он на мой немецкий и ухом не повел, а приказал управдому:

– Тогда пусть зажгут свечку.

Второй в сапогах открыл было рот переводить, но Сабина его перебила по-немецки:

– Для этого кто-нибудь должен дать нам свечку. У нас нет.

Теперь первый в сапогах – ясно, что он был главный – обратился прямо к ней:

– Раз свечки нет, зажгите что-нибудь, что у вас есть!

– А чем зажечь? У нас нет спичек, – поддержала разговор Рената.

– Вот видите, до чего ваша власть довела людей, даже спичек у них нет, – попрекнул управдома главный, но переводчик не спешил это переводить. Тогда я решила поправить дело и перевела.

Управдом зашипел, как раскаленная печка, на которую плеснули воду:

– Да что вы слушаете этих поганых евреек, они вам такого наговорят!

Переводчик опять заткнулся, и никто из нас переводить эту гадость не стал.

– Что он сказал? – завопил главный, выходя из себя.

Мы молчали, мы ведь в переводчики к нему не нанимались, а настоящий переводчик забормотал что-то невнятное:

– Это глупые женщины, господин обершарфюрер, они сами не знают, что говорят.

Обершарфюреру надоела эта канитель, и он приказал:

– Всем выйти из подвала! Там, на свету мы их зарегистрируем.

Мы с Ренатой вышли первые, Сабина за нами, а Ева спряталась в темноте за диваном, надеясь, что ее не заметят. Но для того обершарфюрер и взял с собой управдома, чтоб тот не дал никому спрятаться и избежать регистрации.

Он бодро протопал в подвал и вытащил оттуда дрожащую Еву:

– Вот еще одна, думает, я ее не помню. Да я всех их знаю наперечет!

Главный записал в толстую тетрадь Сабину и девочек и обернулся ко мне:

– А ты чего стоишь? Давай свои документы!

Я растерянно стояла и не знала, как мне быть. Но Сабина знала. Она расстегнула красный кисет мамы Вали, висевший у меня на шее, и вытащила оттуда мою метрику:

– Ее регистрировать не надо! Она русская! – и протянула метрику переводчику.

Тот расправил ее и прочел по-немецки: «Столярова Сталина, русская, год рождения 1929».

– Значит, она не ваша дочь? – удивился обершарфюрер. – Почему же вы ее прячете у себя?

– Она наша соседка. Вы наш дом разбомбили, и ее мать погибла. Вот мы ее и взяли с собой.

– И напрасно взяли. Это очень опасно – прятаться у евреев, – утешил он нас и пошел дальше стучать в двери, на которые указывал ему управдом.

Ева продолжала дрожать, как в лихорадке. Она бросилась к Сабине и повисла у нее на шее:

– Они нас убьют, да? Всех нас убьют, для того они нас записали! Мама, сделай что-нибудь! Я не хочу умирать! Я еще совсем не жила, в школе говорили, что я буду великой скрипачкой! Я не сделала никому ничего плохого, почему я должна умереть?

У нее начались судороги в руках, она сжимала горло Сабины все сильней и сильней, пока Рената не вмазала ей звонкую оплеуху и не оттащила от матери. Тогда Ева упала на асфальт и стала биться головой о дверь и кричать:

– Не хочу умирать! Не хочу, не хочу умирать!

Сабина стала бледная как смерть и оперлась спиной об стенку, чтобы не упасть и не закричать вместе с Евой.

А я сказала:

– Знаете, что? Пусть Ева возьмет мою метрику и станет русская Сталина Столярова, а я притворюсь Евой, и пусть меня убивают. Все равно я не хочу больше жить.

– Ты что, сбрендила? – спросила Рената. – Ведь проклятый управдом ни за что не оставит Еву вместо тебя. Ты ее не спасешь, а себя погубишь!

А Ева все продолжала и продолжала дергаться и выкрикивать бессвязные слова, так что соседи стали высовываться из окон и дверей, чтобы получше рассмотреть, в чем дело.

– И чего это она так? – спросил старик со второго этажа.

А толстая баба, которая лузгала семечки в окне под ним, охотно объяснила:

– Та то жидовочка верещит, помирать не хочет.

– А хто ж хочет? – рассудил старик. – Только никто в нас не спрашивает, хотим мы или не хотим.