Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 30)

Теперь, когда океаны стали объектом усиленного интереса ученых, от каждого дня исследований можно ожидать много нового.

Еще не выяснены до конца причины и процессы горообразования. А для мерзлоты это лаборатория климата, это изоляция долин от океанских ветров, а в других случаях — защита их от холодных воздушных масс с полюса, то есть одна из возможных причин образования мерзлоты.

Почему погибли мамонты? Определенно это тоже пока не выяснено. Затонули в реках и были завалены обрушениями? От внезапных космических катастроф и резкого увеличения радиоактивного излучения? От изменения силы тяжести? От катастрофического изменения климата? Не в это ли время возникли гигантские бугры пучения — гидролакколиты Гренландии и Аляски — пинго, уменьшенные варианты которых, или их младшие братья, есть у нас на Чукотке и крайнем Северо-Востоке? Для их образования, по-видимому, требовалось быстрое и сильное похолодание. И весьма возможно, что центр такого похолодания находился в районе Аляски — Чукотки.

Мамонты жили десятки тысяч лет тому назад, и, поскольку они сохранились в мерзлоте до сих пор, значит, вечная мерзлота была до их гибели и существовала все время после — до наших дней.

За беседой о высоких космических материях мы забыли про обед, и только группы рабочих, появляющиеся толпами со всех сторон, напомнили нам о нем. Но теперь попасть в столовую было уже трудно, и мы пошли показывать Шугову шурф с мерзлым торфом, удивительно похожим на великолепную черно-красную яшму.

Утром после всех наших разговоров о возрасте мерзлоты Сашок, встретив меня, сказал:

— Вы знаете, у нас на Коро, оказывается, нашли бивни мамонта. Не слыхали?

— Слыхала.

— Я разговаривал вчера с одним приятным стариканом, он все здесь знает. Говорит — отправили их в Якутск. В музей.

— Хорошо.

Коро находится вне зоны былого оледенения. Бивни и челюсти этого мамонта нашли там на глубине четырех метров в слое ила. Интересны пыльцевые анализы грунтов, взятых в Коро, а также в северной части района, куда мы направляемся и где следы оледенения встречаются на каждом шагу. Они показали, что и в Коро, а затем и севернее его происходило потепление климата и отступание вечной мерзлоты; по-видимому, она тогда залегала глубже, была тоньше и изобиловала таликами. Лиственницы было тогда всего три процента, и везде росла кедровая сосна.

Мы вспомнили, конечно, и о тех мамонтах, которые хорошо сохранились и мясо которых, как иногда описывали, собаки с остервенением отбивали друг у друга.

Сашок полон интереса и восторга.

— Вы знаете, ездить на раскопки мамонтов — это ж мечта! Может быть, именно этому надо посвятить свою жизнь.

Вот тут, как я и ожидала, Володя оживился.

— Я вижу, ты не знаешь, куда тебе ее девать, свою жизнь.

— Сашок, — говорю я, — вы можете в этом разочароваться больше, чем в чем бы то ни было: мамонтов находят не так часто.

— Я же понимаю. Я готов изучать и географию, и все остальное. И мерзлоту, конечно.

Но сколько же лет вечной мерзлоте? Точно возраст ее не установлен, тем более для всей территории. Но наиболее древними областями современной страны вечной мерзлоты считаются области Северо-Востока Союза между реками Лена — Индигирка, в которых в мерзлом состоянии горные породы находятся непрерывно на протяжении всего четвертичного периода, то есть порядка миллиона лет.

Как-то Шугов сказал в обычной своей манере: «Она оборотень, ваша вечная мерзлота. Вроде панночки из «Вечеров на хуторе». Она то прелестная девушка, любящая проказничать, то старая карга. Вот я в вашей книге тут прочел, что она вовсе даже, может, и не такая уж молодая, как я ее вначале разукрасил. Оледенения-то (а она им ровесница) были, оказывается, не только в четвертичном периоде, а и в мезозое, и даже в палеозое, и еще раньше — докембрии, то есть более девятисот миллионов лет назад! А если бывали оледенения, значит, бывал и холодный климат и, возможно, появлялась мерзлота. И то появлялась, то исчезала. Каково!»

Я сообщаю Виктору Петровичу, что ледниковым отложениям Гауганды в Северной Америке примерно два с половиной миллиарда лет. Это подтверждено изотопными данными.

Самые большие оледенения, известные людям, отделяются одно от другого временем примерно в триста миллионов лет. И весьма знаменательно, что оледенения совпадают с подвижками земной коры, с горообразованием. Есть над чем подумать геологам, географам и мерзлотоведам!

ТОРЖЕСТВЕННЫЙ ВЪЕЗД В ОСЕНЬ

Нам снова представилась возможность проехать пятьдесят километров по грунтовой дороге. Подъехала длинная узкая телега из белых некрашеных досок, с высокими краями, запряженная двумя рыжими конями. Видя мое огорчение, веселый старик конюх с выпуклыми черными глазами сказал:

— Э-э, голубка, поедешь, как королева. Это тебе не верхом трепыхаться. Я сенца накладу, для коней наших сенцо пойдет, сверху половичок постелю, поперек экипажа твои ящики и тючки положим, прислонишься — и-и-и, лучше не бывает.

Мне понравился он, его забота и «половички», которые были откуда-то из детства, и я повеселела. И действительно, все было превосходно, если не считать, что рыдван этот, конечно, не имел рессор, дорога была не бархатная и длинное деревянное тело «экипажа» дергалось вдоль и поперек от каждого маленького камешка, как при сейсмических спазмах Земли. Мы двинулись на Бриндакит.

Зато не было перед глазами стертых лошадиных спин и черных и печальных лошадиных глаз под прямыми щетками ресниц. Рыжие кони бежали резво. Когда дорога шла в гору, Никоныч и Володя слезали с повозки и шли пешком. Идя рядом, Никоныч подмигивал мне одним глазом — вот, мол, как все прекрасно.

«Экипаж» гремел страшно. Во вьючных ящиках угрожающе стучали, казалось бы хорошо упакованные, термометры — было похоже, что мы везли уже их осколки. В рюкзаке надрывался наш чайник с крышкой, к звону которого мы в какой-то степени привыкли.

Дорога шла по склонам долины, переваливала через седловины, спускалась, петляя серпантинами, изгибалась вдоль русел ручьев и речек. Переезжали речки, будто с камня на камень падали в пропасть. Повозка грозила перевернуться, задирала то одно, то другое колесо, почти заваливалась на бок. Никоныч, отпустив вожжи, безмятежно курил трубку и не торопясь менял положение тела, когда надо было восстановить равновесие. Он явно чувствовал блаженное успокоение.

Мы двигались к северу почти по меридиану. Становилось заметно холоднее и сырее. Кроме того, мы поднимались все выше и выше на перевал.

Лиственницы украдкой, несмело, как-то по частям переодевались, меняли свой радостно-зеленый наряд на осенний. Пучки их мягких зеленых метелок кое-где становились вдруг желтыми, иногда целые ветки были оранжевыми, и уже попадались деревья совершенно в новом украшении.

На самом высоком месте перевала с хребтов потянул холодный северный ветер, и вдруг оказалось, что все зеленое мы оставили где-то внизу. И сразу вспомнилось, что уже конец сентября, что давно начались ночные заморозки и что вот-вот нас захватит здесь зима.

Пестрые низкорослые кустарники трепетали на ветру. Горы стояли будто прикрытые лоскутами: пятнами темнели кусты темно-красной кустарниковой березки, белели плеши серо-голубого ягеля, зеленел кедровый стланик и местами выделялись белесо-серые лысины каменных плитчатых россыпей.

Вблизи перевала в закопушке обнаружили тонкие стеклянные струи маленького межмерзлотного потока. Вода выбивалась из-под слоя почти метровой мерзлоты (которой теперь не оттаять) по узкому таличку в щебне.

Солнце стояло за горами, и чувствовалось, как там светло. Мы спускались с перевала — ниже, ниже, горы раздвинулись, в широкой долине появились куполообразные возвышенности, стоящие почти на ровной поверхности, такие же, как и у Юра. Они будто загораживали нам путь, пропуская с большой неохотой.

Потом дорога поднялась куда-то на взгорок, вроде в ворота — в сдвинутые склоны, и вдруг (я не помню, как это произошло, похоже, что кто-то прокричал «ура») что-то грандиозное, величественное открылось нам, заполыхало по сторонам дороги — рядами, выше и вверх, вверх, до самого неба, и вперед и вдаль, до бесконечности…

Это было как фейерверки в великий праздник. И мы прибыли на него как участники. Факелы, знамена. Сонмище огней горело и трепетало на ветру. Полифония многоцветных голосов. Желтые, оранжевые, красные, багровые, золотые…

И не было повозки — была колесница, и мы вступали в этот праздник, где нас ждали. И встречали нас с ликованием и радостью.

Нельзя было сидеть, и я встала во весь рост, чтобы ответить на встречу. Торжественный въезд в осень совершился.

НОЧЬЮ

Ночь. За окном темень, половина окна разбита, и в ней от ветра «дышит» старая ватная куртка, которой заткнута дыра.

Я сижу у этого окна в крохотном закутке, где стоят моя кровать и столик, за которым я работаю. Закуток отделен несколькими досками и занавеской от большой комнаты общежития-гостиницы. Мой закуток, говорят, сделан для приезжего начальства. Посреди большой комнаты стоит мощная печь с плитой, за ней где-то в углу спит Володя, а рядом с моей перегородкой ворочается еще кто-то. И стонет. И разговаривает.

У меня невыносимо болит зуб — моя «мудрость» никак не пробьет себе дорогу. Лицо безобразно распухло, глаза заплыли. Из окна дует холодный ветер, но мне больше некуда деваться. Делаю бухгалтерские подсчеты, привожу в порядок свой рабочий дневник.