Нина Ухина – Атлас предварительных жизней (страница 2)
– Ты тоже мёртв? – спросила она.
Он не ответил.
Джильда достала флягу, отпила и протянула ему.
– Вода?
– Нет.
Он понял по запаху – спирт, разбавленный чем-то едким.
– Где остальные? – спросил он.
– Там, – она махнула рукой в сторону чёрного дыма на горизонте. – Все там.
Он посмотрел на её руки. Они дрожали. Не от холода – от тихого, глухого ужаса, который уже нельзя было выкрикнуть.
– Ты ранена?
– Это не моя кровь, – она усмехнулась. —.
Он понял. Кровь никогда не бывает только своей.
– Помнишь, мы говорили… о жизни после? – спросила Джильда.
Он кивнул.
– Я хотела открыть кафе. Глупо, да?
– Нет.
– А ты хотел… что?
Он задумался. Всё, что приходило в голову, звучало теперь как детский лепет.
– Неважно, – сказал он.
– Знаешь, что самое страшное?
– Что?
– Что никто не узнает, как это было на самом деле.
Она посмотрела на него, и он увидел в её глазах то, что нельзя забыть:
– Они придумают сказку. Красивую. С героями.
Снаряды упали внезапно – не с неба, а из-под земли, как будто сама война разверглась и выплюнула их.
Он упал, накрыл Джильду телом – глупый рефлекс, бесполезный.
Первый взрыв оглушил.
Второй ослепил.
Третий…
Третий он не услышал.
Темнота.
Тишина.
Запах гари .
Он открыл глаза.
Джильда лежала рядом.
Целая.
Но не дышала.
Её глаза смотрели в небо.
Оно было обычным.
Слишком обычным.
Голос из ниоткуда:
– Хотите повторить?
Он посмотрел на Джильду.
– Нет.
На этот раз он выбрал «Нет».
Сознание постепенно возвращалось. Я сидел в кресле и ошарашенно пялился на серую стену.
Ни мой разум, ни мои чувства не могли осознать, что со мной произошло, я чувствовал себя ничтожным раздавленным насекомым, на который наступили ботинком.
Руки дрожали. Не от холода – от памяти о Джильде, которой никогда не существовало. Но я помнил её лицо. Помнил, как её глаза смотрели в небо после последнего взрыва.
Это было нереально. Но боль была настоящей. Я попытался встать, но ноги не слушались. Сколько раз я умирал там? Три? Пять? Я уже не помнил. Смерть стала обыденностью, как чистка зубов.
"Хотите выбрать эту профессию?" – спросил механический голос.
Я хотел крикнуть "Нет!", но вместо этого только замотал головой. Голос пропал.
Мои пальцы сами потянулись к панели. Нужно было что-то изменить. Что угодно, лишь бы забыть запах горелой земли. Я нажал на первую попавшуюся под руку кнопку. Это была кнопка “Мастер по изготовлению глюковин”.
Кнопка 2: Мастер по изготовлению глюковин
В бесконечном лабиринте человеческих профессий существует одна, о которой не упоминает ни одна энциклопедия. Я говорю о мастерстве изготовления глюковин – искусстве столь древнем и одновременно непостижимом, что даже сам термин "глюковина" ускользает от точного определения, подобно тени в зеркале или отражению отражения.
Доктор Миранда Эскобар, жившая (если верить предисловию) во времена, когда время не существовало, в своём трактате "Каталог невозможных ремёсел" утверждает, что глюковина есть предмет, существующий исключительно в процессе своего создания.
“Глюковина – это субстанция, которой нет, но которая оставляет след. Ею можно лечить, но только тех, кто уже выздоровел. Стоит мастеру завершить работу, как глюковина перестаёт быть глюковиной и становится чем-то иным – возможно, простым куском металла, возможно, воспоминанием о несуществующем предмете.”
Он понял: он был не просто мастером – он был наследником профессии, которой, возможно, никогда не существовало.
Он оказался в мастерской, которая могла находиться как в средневековой Праге, так и в каком-то невообразимом будущем. Стены были выложены книгами – не обычными книгами, а томами, в которых каждая страница содержала описание одной-единственной глюковины. Книги эти, как он вскоре понял, писались сами собой, строка за строкой, по мере того как он работал.
На верстаке лежали инструменты, назначение которых было ему интуитивно понятно, хотя названий их он не знал. Рядом – материалы: нечто похожее на металл, но мягкое, как воск; нечто прозрачное, как стекло, но звенящее, как колокол; нечто тёплое на ощупь, хотя оно не излучало тепла.
Первую глюковину он сделал, не понимая, что делает. Руки сами знали движения – сгибать, скручивать, соединять. Процесс напоминал чтение текста на неизвестном языке, смысл которого постигаешь не разумом, а некой более глубокой частью сознания.
Когда работа была завершена, в его руках оказался предмет неопределённой формы – он был одновременно круглым и квадратным, тяжёлым и лёгким, холодным и горячим. Предмет этот издавал звук, который нельзя было услышать, и светился светом, который нельзя было увидеть.
"Это глюковина", – подумал он, и в тот же миг предмет исчез, оставив лишь ощущение завершённости.
Клиенты приходили странные. Первым был седой человек в чёрном костюме, который объяснил, что ему нужна глюковина для забывания. Не просто забывания чего-то конкретного, а забывания самого процесса забывания.
– Понимаете, – сказал он, – я помню, что забыл что-то важное, но не могу вспомнить, что именно забыл. Это хуже, чем помнить.
Вторым клиентом была женщина, которая заказала глюковину для поиска потерянного времени. Не времени, которое она потратила впустую, а времени, которое потеряла буквально – час из своей жизни, который просто исчез из памяти, оставив пустое место между вторником и средой.