Нина Стиббе – Райский уголок (страница 43)

– Мы были вот так близки, он и я, – сказала она, соединяя два пальца.

Матрона продолжала нести вздор про то, какая это все подстава, про ее надежды на достойную старость – про их разговоры насчет круиза вокруг Малой Азии.

Это оказалось не так ужасно, как я представляла, – само обмывание – скорее подготовка, чем подлинная церемония прощания. Но все равно на меня это действовало гнетуще, и я воображала, что тут могла быть моя бабушка, мама или я сама могла вот так лежать намазанная кремом, а вокруг суетилась бы маленькая пухлая Матрона, звякая инструментами, чертыхаясь и вставляя ватные тампоны мне в физиологические отверстия.

Наконец она швырнула инструменты в лоток, велела мне прикрыть глаза и пробормотала молитву. В наступившей тишине мы услышали голос Брюса Форсайта – или это был Вэл Дуникан? – доносившийся из телевизора, который всегда включен на полную громкость из-за глухоты пациентов, и Матрона заторопилась, выпалила «аминь» и смылась, чтобы успеть захватить финал того, что показывали по телику. Оставшись наедине с мистером Годриком, я попыталась ощутить важность пребывания наедине с умершим человеком, без всяких глупостей, но желание посмотреть, что там по телевизору, пересилило и меня. Я подхватила Рика и тоже сбежала.

В тот же день, попозже, Матрона – в очень грустном настроении – рассказала нам о событии, изменившем ее жизнь. Это произошло в начале 1960-х, когда она выздоравливала от болезни, которая «причиняла невыносимые страдания», и ее родители – пожилые и немощные – взяли все деньги, что у них были, и купили ей телевизор. Один из первых телевизоров в их деревне (дело было так давно, что они, наверное, и слова-то «телевизор» тогда не знали). И подключили его, и установили антенну, чтобы Матрона могла смотреть телевизор, не вставая с кровати, хотя смотреть было особенно нечего, кроме новостей и дурацких мультиков. И вот однажды она совсем ненадолго ушла из дома на прием к врачу – потому что это было гораздо дешевле, чем вызывать врача на дом, – и, вернувшись, натягивала уже ночную рубашку, когда вдруг обнаружила, что телевизор украли.

Утрата телевизора сама по себе трагична, но трагедией всей ее жизни стало то, что грабители просто выбросили телевизор в речку. Они его украли не для себя – они просто не хотели, чтоб у нее был телевизор.

– Какой ужас, – сказали мы, и совершенно искренне.

Я подумала, что это очень хорошая история, заставляющая о многом задуматься, и гораздо значительнее ее обычных выдумок и фантазий.

Потом Матроне полегчало, и мы болтали в кухне.

– Что вы намерены делать сейчас, перед лицом необходимости оставить планы на компаньона-с-проживанием? – поинтересовалась я.

– О, я просматриваю журнал «Леди» и держу руку на пульсе, – сообщила она. – И если уж непременно хочешь знать, у меня планы на мистера Симмонса, – добавила она.

– НЕТ! – воскликнула я. – Только не это. У него чудовищная падчерица, вы никогда не получите наследства, вдобавок она превратит вашу жизнь в ад.

Я не хотела, чтобы Матрона путалась с мистером Симмонсом, пока я не обеспечила себе место в группе уровня «О». Я мучилась над «Скотным двором», а теперь Матрона вознамерилась сманить мистера Симмонса, мешая мне сманить его. Это не могло закончиться добром – ни то ни другое.

Матрона потерянно взглянула на меня.

– Простите, – попыталась оправдаться я. – Просто она мой завуч в школе, и она законченная сука.

Пришлось выразиться жестко, Матрону иначе не пронять.

– Но мне отчаянно нужна, Лиззи, работа, нужен дом. Это место катится в тартарары, Салим мне не доверяет, и что со мной будет? – простонала она. – Мне шестьдесят пять.

– Шестьдесят пять? – изумилась я. – Надо же, я думала, вам по меньшей мере семьдесят пять.

Это все из-за нового соломенного цвета волос, с ним она выглядела старухой.

– Я все же попытаю счастья с мистером Симмонсом, – сказала она. – У меня нет выхода, только он один остался.

Рано утром мы с мистером Симмонсом поехали на кладбище на его «ровере». Он этого очень хотел – день рождения его бывшей жены, – а остальным было лень составить ему компанию. А я подумала, что это неплохой способ сачкануть. Обычно пациента высаживали у сторожки смотрителя кладбища и дожидались в машине его возвращения. Я могла бы сообщить мисс Питт о предстоящей прогулке, даже, наверное, обязана была, согласно нашему договору, это сделать, но у меня просто не хватило духу.

Мистер Симмонс отвратительно водил, мне все время приходилось напоминать «держитесь левее», потому что он постоянно норовил вырулить на середину дороги. Он зачем-то въехал в ворота, а потом выезжал задом, не глядя в зеркало, потому что у него голова не поворачивалась, и тут я поняла, что ему вообще не надо было садиться за руль. Но до кладбища мы все же добрались, однако мистер Симмонс был настолько измотан, что я не могла его просто свалить на смотрителя, который вдобавок казался чем-то сильно раздраженным.

– Мы сегодня популярны, – буркнул смотритель, кивая в сторону группы посетителей. И предложил нам карту захоронений. Мистер Симмонс сказал, что знает дорогу, но все же взял карту на всякий случай.

Мы шли по дорожкам, и тут действительно оказалось людно. Посетители группами и по одному стояли у могил, сидели на лавочках, и вообще на кладбище было очень оживленно.

Мы подошли к могиле миссис Симмонс. Я думала, что мистер Симмонс положит цветы и перекрестится, но он стоял и просто смотрел на могильный камень. Я закурила, чисто бессознательно, и отошла в сторонку – на случай, если он разрыдается. Но он не плакал, он говорил довольно официально, стоя на крошечной гравийной площадке, вытянув руки по швам. Я почти ничего не слышала, кроме «…я не смог сделать тебя счастливой, но я женился еще раз, знаешь». Как будто просто разговаривал с ней, как в пьесе, где люди говорят то, чего никогда не сказали бы в реальной жизни, просто чтобы объяснить зрителям, что происходит.

«И я был счастлив. Думаю, ты бы этому обрадовалась».

А потом он помахал камню на прощанье и пошел прочь. Я думала, мы возвращаемся к машине, но мистер Симмонс сказал:

– Нет, погоди, мне нужно повидаться с другой женой.

– Сколько же у вас было жен? – спросила я.

– Две, – ответил он, и мы пошли дальше, беседуя.

Его первый брак – это двадцать лет тоскливых мучений. Второй – три года абсолютного блаженства, пока его жена по глупости не умерла от простуды, потому что они не сообразили, насколько серьезно положение, и не обратились вовремя к врачу. А теперь мисс Питт – которую он почти не знал и видел, может, всего пару раз, пока его жена была жива, – коршуном налетела на него и отравила ему и без того сломанную жизнь своим голосом, своей властностью, ужасными колготками, отвратительным вкусом и зеркалом с рамой в виде радуги, от одного взгляда на которое его мутит.

Сейчас у них очень запутанные отношения, потому что по завещанию он является опекуном – до своей смерти, после чего все достанется ей, – и она изводит его, требуя покрасить оконные рамы. «Не хочет унаследовать хлам», – пояснил мистер Симмонс.

Мы с некоторым трудом нашли на карте место второй жены, оказалось, что идти туда довольно далеко вверх по склону и мимо детских могил с грибочками и зайчиками, и я невольно задумалась, полагается ли Колокольчику грибок или зайчик или он считается слишком недоношенным для этого. До могилы мистер Симмонс добрался полностью вымотанным, мы оба пребывали в крайне подавленном настроении. Место было определенно менее дорогим и без всякого красивого вида – только серая нитка электрических проводов и железной дороги, но ни деревца, ни лавочек, ни гладкой зеленоватой гальки дорожек, лишь засохшие стебли непонятно чего в уродливой квадратной вазе на клочке пожухлой травы, а вокруг сотни таких же участков. Здесь располагались самые свежие могилы, и большинство посетителей навещали именно их, и потому тут царила людная безысходность.

Мистер Симмонс заговорил с могилой. Его руки больше не свисали безжизненно по бокам, он всплескивал ими, рассказывая что-то. Я отошла, чтобы не слышать. Но все же расслышала.

– Ну что, с днем рождения, любимая. Я заходил к Флосс, у нее все нормально.

Я увидела, как он вынимает платок, и внезапно поняла, почему никто не хочет ходить вместе с пациентами на кладбище. Закурив еще одну сигарету, я наблюдала, как поезд остановился у семафора, и, размышляя, смогу ли поступить в университет, заметила, как кто-то спешит к нам.

– Так-так, Лиззи, – начала мисс Питт. – Жаль, что ты не сообщила мне, что папа собрался прогуляться, я могла бы подвезти его и сэкономить ему бензин. Папа! – окликнула она. Он не обернулся, но она ринулась к нему. – Я тоже пришла поздравить маму с днем рождения.

Я ухватила ее за руку.

– Пожалуйста, дайте ему побыть одному. – Я сама удивилась своему зрелому тону.

Она выдернула руку, но я преградила ей дорогу. Она попыталась обойти меня, но я встала прямо у нее на пути. Она толкнула меня ладонью прямо в лицо. Я толкнула ее в ответ.

– Оставьте его в покое, – прошипела я и сделала шаг, чтобы оттолкнуть ее еще дальше, но она оказалась быстрее и, схватив меня за руку, профессиональным движением выкрутила ее так, что я рухнула на колени.

Мисс Питт, наверное, всю жизнь тренировалась ломать запястья детям. Потом она отпихнула меня, и я упала на могилу некой Роуз Вилстон, скончавшейся в 1974-м.