Нина Стиббе – Райский уголок (страница 24)
– Только не «Бакарди», – уточнила она. – Возьми «Майерс» из моей корзинки.
Клубы сигаретного дыма висели в жарком воздухе. Бумажная пыль и запах чернил расползались по всему дому и напоминали мне, как я в детстве сидела у батареи отопления в библиотеке и читала «Волшебника из страны Оз» Фрэнка Баума, книжка была восхитительна, и я читала ее всю зиму и рекомендую всем, неважно, понравился вам фильм или нет. Впрочем, особенно если фильм вам не понравился.
На третий день за чаем сестра сообщила, что такси для мистера Мерримена вызвали. Мне велено было взять его чемоданы и помочь ему спуститься в холл. Приехала машина, чтобы отвезти его в «Новый лужок». Матрона не вышла попрощаться.
К концу четвертого дня – или это был уже пятый? – сестра приняла восемь таблеток анадина (четыре раза по две), три порции рома с молоком и надела очки. И все мы приняли по стакану рома с молоком – за исключением Миранды, которая не употребляла ни рома, ни молока (подражая Майку Ю).
Сестра Салим выдала свой стресс, оскорбив хозяйский автопортрет Рембрандта.
– Кому пришло в голову повесить здесь этого напыщенного идиота? – поинтересовалась она.
Эйлин поспешила на помощь и прикрыла его сувенирным чайным полотенцем из торгового центра в Ист- Килбрайд, где у Матроны имелся приятель.
Время от времени сестра Салим выныривала из хозяйского закутка, чтобы позвонить своей кузине, конфиденциально, из хозяйской гостиной. А один раз, возвращаясь в закуток, она пригласила Матрону. Как вы знаете, закуток был не самым укромным уголком, запросто можно было притаиться неподалеку и подслушать, о чем там говорят. Так мы и сделали.
У сестры имелась куча претензий к Матроне. Во-первых, на нее поступило множество жалоб – от персонала, пациентов и широкой общественности – по поводу недопустимых физиологических аспектов поведения Матроны в отношении ряда пациентов мужского пола.
– Не понимаю, о чем это вы, – огрызнулась Матрона. – Кто, где, когда?
– Мистер Мерримен, кафе «Риальто» в Лестере, где за его счет вы употребили ланч из трех блюд; бывший обитатель пансиона мистер Гринберг, которого вы грубо домогались на парковке фабрики «Витабикс», – продолжала сестра, явно зачитывая по бумажке. – И мистер Фримен на концерте Гилберта и Салливана в церкви Святого Иакова Старшего. Мне продолжать?
– Нет, – сказала Матрона.
– И должна довести до вашего сведения, что мне пришлось отпустить одного пациента, – сказала сестра. – По причинам юридического характера, пока его родственники не привлекли к делу своего адвоката. (Миранда, обернувшись к нам, прошептала одними губами: «Мерримен».)
Сестра сообщила, что частым гребнем прочесала личные дела персонала и не обнаружила никаких подтверждений того, что Матрона когда-либо обучалась хоть чему-нибудь («хоть чему-нибудь» она повторила дважды). И, насколько сестра поняла, Жена Хозяина приняла Матрону на работу в 1969-м в качестве старшей уборщицы. Последовала пауза – тут Матрона могла бы начать защищаться, – но она молчала, что явно указывало на признание вины. И хотя мы не так уж удивились, все же переглянулись – потрясенно и печально.
– Матрона будет разжалована в помощницы сестры, – уведомила сестра Салим.
Матрона ответила вполне благодушно:
– Вы правы.
Отныне она не была Первой Дамой.
Вскоре после этого Матрона заглянула к нам в кухню. Шмыгнув, она вынула свою фарфоровую чашку из потайного места, налила себе рома «Майерс», выпила одним махом и сказала
Матрона вовсе не выглядела подавленной, как вы могли бы подумать. Единственное заметное отличие от нее прежней состояло в том, что теперь она меньше лезла с назиданиями. Она продолжала носить «платье Матроны» и пояс – и ничего другого. Зато радикально и символически перекрасила волосы из откровенно искусственного черного в более натуральный (на вид) соломенный. Она проделала это в ванной комнате для персонала, использовав «Л’Ореаль Преференс» – марка, по моим сведениям, достойная, – и за пару часов превратилась из цыганской королевы в Дорис Спид[27].
В один из дней после ее низвержения с должности, когда мы застилали кровати в дамской спальне, я не сдержалась. Это сидело занозой в заднице, а я не люблю занозы.
– Вы, кажется, нормально поладили с сестрой, несмотря на… все…
– Ну да, это ее работа, – согласилась Матрона.
– А как же вы – ну, в смысле, ваши планы?
– Придется лучше стараться, – ответила Матрона, и это могло означать все что угодно.
Я поделилась с семьей радостными новостями. Маму больше всего раздосадовало, что я не могла сказать, откуда родом сестра Салим (географически). Я объяснила, что никто из нас не захотел спрашивать – задавать такого рода вопросы просто грубо. Что повергло маму еще в большее раздражение.
–
Мир моей мамы – отчасти сонет, отчасти песня Боба Дилана, а отчасти – дормиторий пансиона. Она убеждена, что все должны делиться всем. Думает, что вполне нормально купить сэндвич попрошайке. Считает, что нормально прыгать в речку в чем мать родила или болтать с девицей на кассе о порошковом пюре и о том, что есть вещи получше, чем чистить картошку. Она верила, что люди должны радоваться радостям, праздновать победы друг друга и не спать до полуночи, делясь своими трагедиями. Думаю, это оттого, что ее восторженный возраст пришелся на восторженный период, 1960-е, когда в воздухе витало чудесное ощущение, что можно отряхнуть прах, победить мрак и наплевать на правила. И она думала, что так будет вечно.
В общем, мама считала правильным, нормальным и абсолютно необходимым спросить у чернокожей дамы средних лет, откуда та родом, – как будто в этом нет ничего особенного.
Я никогда не задавала сестре вопросов о ее происхождении или почему она не ест некоторые виды мяса и свеклу. И никто, кроме нескольких особенно невротичных пациентов, тоже не спрашивал. Никто не выяснял, в какой стране она выросла, почему у нее такой сильный, гитлеровский акцент и откуда такая тяга к сыру. Никто не расспрашивал о ее семье, ее прошлом и друзьях. Даже о погоде старались не упоминать – на случай, если вдруг разговор зайдет о жарких странах. Никто не осведомлялся, не нужна ли ей помощь с чудовищным английским языком медицинских документов, которые ей приходилось перелопачивать. Это казалось нам неловким и даже оскорбительным – словно обращаешь внимание на ноги иксом и щербатые зубы сестры Хилари или напоминаешь о трагичном, как с близнецами Салли-Энн.
Но странным образом мы все считали совершенно нормальным обсуждать и трогать ее пышные волосы. Сестра Салим говорила, что они водоотталкивающие, как перья утки. Но когда мы пришли на благотворительное барбекю c купанием у Гордона и Минди Бэнкс, она уже сидела в воде, уцепившись за резной мостик, и голова ее была обтянута купальной шапочкой. Так что проверить мы шанса не имели.
Нам нравилось смотреть, как она красится, и обсуждать с ней, чем хороши широкие ноздри. И расспрашивать про кожу на ногах, которая была вроде блестящей, а в следующую минуту уже сухой, как выжженная земля.
Всю фазу Один мы с содроганием ожидали выхода сестры Салим из хозяйского закутка. Отчасти мы волновались, чья голова полетит следующей, а отчасти из-за того, что сестра всякий раз фиксировала примеры плохой работы. Например, по пути к телефону, чтобы позвонить кузине, она налетела на стеклянную дверь, которой не заметила, и расквасила себе нос. И пришла в ярость от отсутствия предупредительных надписей на стекле. Сказала, что даже капля краски была бы лучше, чем ничего.
Сестра Эйлин приняла это на свой счет и заявила, что никто раньше не врезался в дверь и, может, это у нее самой глаза расфокусировались, оттого что сидит в каморке в полумраке.
Эйлин слегка недолюбливала сестру Салим, но, справедливости ради, она никого не пыталась против нее настроить. Разве что корчила рожи за ее спиной.
Сестра Салим, получившая современное образование, проводила преобразования по мере возникновения проблем и самым революционным манером. Однажды утром, к примеру, она подошла к нам с Мирандой в гостиной.
– Почему стулья наших жильцов расставлены подобным образом? – спросила она, указывая на стоящие вдоль стен стулья.
Мы обе тогда толком не поняли, что означает «подобным образом».
Миранда принялась лепетать всякую чушь, но я действовала прямо и честно.
– Что означает «подобным образом»? – спросила я.
А сестра Салим сказала:
– Вот так, по кругу вдоль стен, как будто они публика, а центр комнаты – сцена.
А я ответила:
– Потому что так всегда было.
И сестра Салим чуть склонила голову, пока мысленно переводила мои слова на голландский или какой там язык для нее родной, что дало мне еще немного времени подумать, и я поспешно добавила:
– И пациентам так нравится.
Следующие полчаса мы перетаскивали стулья, создавая разные комбинации, по три-четыре вокруг кофейных столиков, несколько штук у окна, остальные у камина, и каждый смотрит в свою сторону. Пациенты озадаченно наблюдали, сестра Эйлин заглянула в дверь и пробормотала: «Какая нелепость». Я вынуждена признать, что новая расстановка выглядела симпатично – как кофе-шоп для хиппи, только стулья уродливые. Я не была уверена, что пациентам новая расстановка понравится, они привыкли и предпочитали совсем другую. Всегда.