Нина Соротокина – Русский вечер (страница 49)

Марина была удивительным человеком. Возраста ее точно не знали, где-то около тридцати, но никого не интересовал ее возраст, словно она всегда была и всегда будет: короткая стрижка, глаза небольшие, любопытные, фигура худая, высокая, штормовки на ней висели, как на вешалке, повадка и голос — мягкие, тихие, поэтому поистине необычайными казались ее физическая сила и выносливость. Марина была сильнее многих парней ее возраста, таскала неподъемные рюкзаки, бралась на маршруте за самую тяжелую работу и никогда не жаловалась. При этом была добра и наивна, как десятилетний ребенок. Эта наивность позволяла Марине верить, что все люди вокруг такие же, как она сама, — очень сильные, очень добрые и безукоризненно честные. Но даже Марина, святой человек, голосовала за то, чтобы Харламова исключили из секции.

Пещера Белая, названная так словно в насмешку, считалась технически трудной: исследованная глубина полкилометра, температура плюс один, видимость нулевая, внизу сифон — подземное озеро. Егор хорошо представлял себе обстановку этого похода. Разбитый у ручья базовый лагерь с палатками, детьми и женами, их быт с кострами и песнями, когда душа налегке, а тело отдыхает и радуется солнцу. Потом штурмовой отряд идет вниз, и настроение в лагере резко меняется. Все ждут и живут одной заботой — как они там, под землей?

Экспедиция была рассчитана на три дня. Что такое три дня в городе? Три утра, три дня и три ночи… Но три дня в пещере учитываются не сутками и даже не часами, а минутами, и каждая минута странным образом вбирает в себя и те, что были прожиты до похода, — период подготовки снаряжения, составления планов, и те минуты, что были прожиты потом, когда руками разводили и не могли понять, как случилось, что один из десяти не вышел на поверхность.

Марина рассказывала, что трудности, связанные с Белой, возникли еще в Москве. Официальным руководителем экспедиции был назначен Гена Кротов, но по каким-то причинам он идти отказался, и место его занял Харламов. Потом говорили, что Кротов потому и отказался идти, что подготовки надлежащей не было. Разговоров про Белую было много, а группа подобралась случайная, коллектива никакого.

Видно, очень хотелось Харламову в то лето попасть в Белую, но один туда не пойдешь, это и дорого, и ненадежно, поэтому он уговорил секцию выпустить группу, взяв на себя руководство и еще двух приятелей с собой в горы прихватил. Они втроем и составили костяк коллектива, при этом вели себя так, будто они главные, а другие участники спуска — только подсобники в их мужской серьезной работе.

Еще в Москве был разработан детальный план — кто в какой связке идет, где палатки ставить, какое продовольствие спускать. Начало экспедиции было удачным. Прошли все трудные участки, хорошо оборудовали подземный лагерь, исследовали сифон. Харламов с приятелями все успел — и снаряжение опробовал, и с аквалангом понырял, но, как только все было сделано, сразу потерял интерес к экспедиции. Наверх шли наперегонки. Первым шел Харламов с дружками. «Эти парни даже в книжки не были вписаны, пошли в пещеру, как в развлекательную прогулку, только о себе заботились. Эгоисты», — рассказывала Марина, внутренне пугаясь этого непривычного в ее устах определения.

Родриго с Мариной шли последними. Какие потом только про Родьку только разговоры не велись, мол, впечатлительный, пещер боялся и вниз пошел только чтобы себе что-то доказать. Находились люди, которые утверждали, что Родька вообще жизнью не дорожил, потому что в институте, где он учился, приключились какие-то неприятности и с девушкой своей он поссорился.

Другие, те, кто Пашку Харламова защищал, свое бубнили: Родриго-де, был морально слабым, а пещера сильная, и нечего ему было туда соваться. Ах, как всем хотелось, чтобы никто не был виноват в его смерти, а уж если кто-то и виноват, то он сам, или его декан, или неведомая никому девушка.

— Дыхалка его подвела, — объяснила Марина Егору. — Аденоиды. Он завис на лестнице, а перестегнуться не смог — может, обессилел вдруг, сам знаешь, как это бывает. Я висела метров на двадцать ниже, там такой уступчик был с водопадом. Ничего не могла сделать — репшнур натянут, ни туда ни сюда. Три часа мы висели. Я только замерзла, а он впал в шок. Если бы кто-то был рядом…

Но рядом никого не было. Один за другим участники вылезали на поверхность, скоро обнаружили, что двоих нет. Как обычно, был назначен контрольный срок ожидания, потом начались спасработы, самый ненавистный, самый трудный вид спелеологии и альпинизма. Из Хосты вызвали врача. Спуск вниз был долгим, потому что все люди были измучены трудным подъемом, а Родриго висел глубоко. До него с поверхности метров двести было, не меньше. Нашли его почти ощупью, оказали первую медицинскую помощь, даже морфий в вену ввели. Поднимали его еще живым, а вытащили мертвым.

В пещере все может случиться. Любая мелочь, невинный насморк или подвернутая нога могут, если помочь некому, обернуться смертельным исходом. Но ведь не было в Белой аварийной ситуации, обычный спуск, обычный подъем.

Егор хорошо помнил, что такое аварийная ситуация. Пять лет назад они спустились в неисследованную пещеру. Экспедиция была рассчитана на неделю. Пещера начиналась узкой расщелиной, за который следовал огромный зал. Все стены в уступах, на них каменные водопады невиданной красы. Посветишь фонарем, и сталактиты засияют белым и розовым. Внизу озеро-сифон с каменным завалом, речным гравием и вязким илом. Предполагалось, что рядом с основным залом имеются еще боковые. Задачей экспедиции было найти к этим боковым залам проходы и исследовать их.

Спелеологи всегда боятся дождя, может быть затопление, поэтому всегда тянут вниз телефон для связи с базовым лагерем. Спускались при хорошей погоде, а на следующий день получили сообщение: дождь. Этот мелкий моросящий дождь шел наверху три дня, но все это никак не отразилось на их жизни в пещере. Как журчали по стенам ручейки, так и продолжали журчать — неспешно, неслышно. Все уже забыли про этот дождь. Палатки стояли на пятьдесят метров выше сифона, работы было по горло, уже были обнаружены два боковых зала. Вдруг крик из телефонной трубки: «Ребята, сматывайтесь немедленно! Идет гроза!»

Под землей они не видели и не слышали грозы, что бушевала в горах над их головами, но они были свидетелями ее неимоверной силы. За каких-нибудь десять, может, пятнадцать минут вода в озерце поднялась на высоту десятиэтажного дома. Видно, долго копилась влага в подземных резервуарах, потом вдруг переполнила их и прорвала каменные плотины.

Егор хорошо помнил состояние оцепенения, страх, и даже не страх — ужас, лютый, когда на глазах вспучивается подземный сифон. И ведь это только говорится — на глазах, видимость как раз очень плохая, но грохот! От него болят ушные перепонки, подмытые камни валятся вниз, глыбы громоздятся друг на друга, земля дрожит и под тобой, и над тобой, ледяные брызги жгут лицо.

Сколько времени продолжалось это оцепенение — минуту, две? Ах, как они тогда работали, как споро и ладно! Лагерь был свернут в рекордно короткий срок, сами поднялись и оборудование подняли, а всех потерь — один рюкзак свалился вниз, плохо закрепили.

Интересно, как бы повел себя в той ситуации Харламов? Неплохо бы себя повел, может быть, даже лучше некоторых, тех, кто в оцепенении пребывал, потому что смел и опытен. А в Белой ему все казалось слишком простым, я прошел, значит, и другие пройдут, кто быстрее, кто медленнее — не важно.

— Я Пашку Харламова ненавижу, — говорила Марина. — Он ведь дремучий, как тайга, одна извилина в голове, а гонору! Белый человек… И на спасработы идти отказался. Правда, он тогда не знал, чем это все кончится, но если двое не вышли к контрольному сроку, значит, что-то случилось! А он говорит: «Детский сад, а не группа. Сами вытаскивайте Родьку. Я первым шел, я дорогу прокладывал, я больше других устал». Ему говорили: «Ты же начальник, ты должен был последним идти. Впереди должны были идти слабые». И знаешь, что он ответил: «Я, — говорит, — начальник экспедиции только формальный». Видишь, как дело повернул. В пещере начальником держался, на всех покрикивал, а как дело до спасработ дошло, сразу формальным оказался. Я думаю, он просто струсил.

Марина рассказывала хриплым от волнения голосом, то сидела ссутулившись, переплетя пальцы, то вскакивала и начинала показывать, как Родька на репшнуре висел, как она сама скрючилась на уступчике: «Вода на каску льет. Темнота полная, батарейки сели, фонарь погас. Когда спасатели вынесли Родьку в верхнюю расщелину, он еще дышал. Летучие мыши как сбесились — тучей…» Потом она затихла, забилась в угол дивана и заплакала.

— Егор! Ты что, Егор?! Третий раз тебя зову. Бабка Ефимья сковородой гремит. — Алексей уже снял снаряжение, уже стоял на кровле, готовый спускаться вниз.

— А Молодой где?

— За краской пошел. Краска у него кончилась. Без сноровки — половину на себя расплескал. Пошли обедать. Ну и жара…

Зной висел над церковным двором, воздух струился, искажая контуры собора. Обессиленные куры попрятались в тень бузины, щенки уползли в конуру, и только в луже, натекшей возле колонки, купались, трепеща крыльями, пыльные воробьи.