Нина Соротокина – Русский вечер (страница 47)

И только когда Егор узнал, что женитьба Алексея стала реальностью, и они в этом месяце с невестой заявление в загс понесут, его как прорвало, он стал давать советы один нелепее другого и как-то неопрятно и злобно ругать все бабье племя. «Ты присмотрись к моей жизни, прежде чем расписываться!» — взывал он к Алексею. «Как же я буду присматриваться? В замочную скважину, что то?» — недоумевал тот. «Моя жена, — продолжал Егор, — не самая плохая, поверь. Только чужая. А может быть, вообще все бабы так устроены. Им ничего не объяснишь. У нас ведь конституционное равноправие полов, так? Ничуть не бывало. Никакого равноправия! Я ей всегда что-то должен: квартиру, положение, деньги, цветы, помощь по хозяйству и еще какое-то особое понимание ее женской сути. Этого понимания, как ты понимаешь, у меня нет, поэтому все остальное зачеркивается. Я ей все должен, она мне — ничего, потому что уже сам факт ее существования должен свести меня с ума от счастья. Я эту логику не понимаю и понимать не хочу».

«У нас с Татьяной все будет не так, — думал Алексей, — любить друг друга надо. Если любовь есть, тогда и понимание есть, и прощать легко».

Квартира Алексея строилась два года и теперь была близка к сдаче. Сколько раз он туда мотался — метро «Молодежная», потом автобусом пять остановок, потом пешком — грязь непролазная! Он видел, как рыли котлован, как таскал кран бетонные блоки и как наконец стали клеить пестренькие обои и сушить их огромными матовыми лампами. И где бы он ни малярничал все эти годы, у него всегда было ощущение, что он красит кровлю собственного дома.

Родителей своих Алексей не знал. Мать умерла родами, отец через год женился и исчез с новой семьей на необъятных просторах Сибири: жив, нет, — неизвестно. Растили Алексея бабушка и старшая сестра. У бабушки была собственная половина дома у окружной дороги, и когда после слома их переселили в новую квартиру, сестра уже была замужем и дочку имела. На пятерых им дали трехкомнатную квартиру. Алексей обосновался в одной комнате с бабушкой, две кровати вдоль стен, стол, на котором он готовил уроки, герань на окне — вот и вся обстановка.

После армии он вернулся в ту же комнату. Никто его с квартиры не гнал, хотя у сестры было уже трое детей, только для всех было очевидно, что молодую жену сюда не приведешь, а куда ее вести — неизвестно.

Татьяна училась в институте связи, жила в общежитии. Алексей с ее помощью тоже поступил в этот институт, только на заочное отделение. Сейчас Таня уже инженер, живет в Орле у родителей и ждет. Если со времени знакомства считать, то долго ждет — пять лет.

Купить кооперативную квартиру просто, если родители денег отвалят. А если у тебя на руках бабка престарелая, а муж у сестры не то чтобы пьяница, но лишней копейки в доме не залежится, то это по меньшей мере наивно — мечтать о собственной квартире. Он и не мечтал, просто жил, работал лаборантом, летом — в горы. Альпинизм — спорт выносливых! С Татьяной он познакомился в Крыму на соревнованиях по скалолазанью. Май, глициния цветет, красота…

Утром на пляж выбросило маленького дельфина — еще, считай, ребенка. Он сильно порезался, но был еще жив. У этого умирающего дельфина они с Татьяной и встретились. Так она с раненым этим возилась, умоляла всех — ну сделайте что-нибудь! Потом плакала над дельфиньим трупом. Худенькая, личико нежное, и зубы очень белые, но со слегка неправильным прикусом, нижняя челюсть чуть вперед. Это ей особенно шло, придавало какой-то девчоночий шарм.

Господи, где только потом Алексей не работал, вернее подрабатывал! Кровь сдавал — шесть копеек грамм. Четыреста граммов сдашь, тут тебе и деньги, и талон в столовую на три дня. Грузчиком на железной дороге работал. На желатинном заводе промышлял в ночную смену. На желатинном заводе что хорошо? Берут на один вечер, трудовой книжки не спрашивают и деньги платят тут же, как говорится, не отходя от кассы. Вот только жарко в цехах, влажно и вонь густая, которая у них деликатно называется «запах». На работу брали, предупреждали: «Учитывайте особенности нашего производства. У нас техника безопасности простая: смотри в оба и в чан не упади, а то сам желатином станешь».

Потом полегче работа нашлась — ночным сторожем на складе. Из всех халтур это была самая легкая, потому что охранял он станины могучих станков, каждая полторы тонны весом. Никакой вор ее не подымет, да и не нужны никому эти станины. На этой работе и поспать можно, и курсовую сделать, и книгу почитать.

Но любимой из халтур была малярная. Сторожишь в одиночку, а красишь коллективом. В хорошем коллективе никакая работа не в тягость, время само вперед бежит, а платят на малярных работах гораздо лучше, чем в других местах, потому что красят они на огромной высоте сложную кровлю, туда даже не каждый спортсмен полезет. В августе сдают их дом, Татьяна приедет из Орла, и вообще жизнь прекрасна, вот только Пашка в больнице да Егор пасмурный, как осенний вечер. Что-то он не в духе сегодня, на Молодого косится, хмурится и молчит.

За работой только и поговорить. Сколько они на крыше проблем обсудили: импульсные лазеры, современная одежда, взаимоотношения полов, значение Куликовской битвы, деяния экстрасенсов, поп-музыка и гиперреализм. На крыше даже иностранный язык можно выучить, университет культуры, честное слово.

Но была тема, которой все они старались избегать. Тема эта — горы. Алексей и Павел были кандидатами в мастера по альпинизму, Егор — дока в спелеологии. Начни только разговор, обозначь каким-нибудь словом этот удивительный мир — горы, и сразу начнешь тосковать. И стыдно станет, что не идешь с рюкзаком по маршруту, а вкалываешь за деньги, копишь презренный металл… А главное, если такой разговор все-таки случался, он носил ожесточенный, почти мрачный характер. Егор помалкивал, спорили Алексей и Пашка, расходясь в оценке современного альпинизма.

Павел говорил: «Я горы люблю. Я товарищей люблю. А альпинизм малость разлюбил». — «Ты не путай, — сердился Алексей, — не путай официальный альпинизм с самой сутью альпинизма». Павел: «Ах, суть? В горы едешь от города отдохнуть, от его суеты, безденежья, вранья, блата этого… А тут приезжаешь — и все то же самое, бюрократия и моральная грязь! Сидит, понимаешь, Игнатюк с сизой мордой, глаза, как пробками заткнуты. Я вижу, что он мне документы не подпишет и снаряжение не даст, потому что он его еще зимой пропил. Это в Москве водки не достанешь, а он там наверху запасы на десять лет сделал». Алексей: «Игнатюк частное лицо. Черт с ним. А товарищи? А спайка? А вершина?»

Здесь уже Пашка устает сердиться: «Третьеразрядникам это говори. Они тебе в рот будут смотреть». Алексей и сам знал, что Игнатюков полно развелось, что организованный альпинизм оброс бюрократией. Раньше что нужно было: чтоб маршрут красивый, гора высокая и люди надежные. А сейчас надо кучу бумаг оформить, прежде чем в горы вырвешься. И еще все борются за очки. Главное — разряд получить. Зачем потеть и лезть на крест Ужбы «пять Б», если можно на пупырь сходить, очки те же. Пупырями в альпинизме пренебрежительно называли однодневные или двухдневные горы — невысокие, теплые, сухие. Там, конечно, и категория сложности, и скалолазание, но ходили по этим горам из лагеря в лагерь, как говорят, в тапочках, с одной ночевкой на маршруте.

Пашка, конечно, прав, но и пупырь гора. А гора — это откровение, это такое место на земле, которое ставит человека в сверхнапряженные условия. Сколько тому примеров, в городе мальчишечка так себе, живет эгоистом, о ближнем не думает. Суетится-мелочится, а вышел на маршрут, и вся шелуха с него слетела. О нем все заботятся, и он заботится о других, все вкалывают, и он работает из последних сил. В горах один способ дойти — быть Человеком. Так что ты, Пашечка, хоть в чем-то и прав, но святого не трогай, самой сути альпинизма не марай.

— Ах, святого? Ах, мараю?.. — однажды так разорались, что сопли забыли пристегнуть и краску на кровлю вылили.

Нет, не надо на крыше трогать кровного, поэтому Алексей, пытаясь разговорить Молодого, — надо же узнать, что за человек рядом висит, — не стал спрашивать про горы, а начал задавать нехитрые вопросы, мол, где научился красить да работал ли раньше на халтуре, где, с кем?

Молодой отвечал коротко: малярничал только у бабки в деревне, забор красил, на халтурах работал мало, только внизу и без всяких обвязок, а разговорился именно на альпинизме, хотя об этом его и не спрашивали. Он не говорил, какие вершины брал и с кем ходил, а обсуждал качество снаряжения. Видно, тема эта его волновала, и он не раз спорил, отстаивая свое. «…Я на свои шлямбуры должен рассчитывать. Руки друга, как в песне поется, это, конечно, хорошо, но хороший шлямбурный крюк — еще лучше. Крюки я сам делаю». Он называл марки стали, объяснял, на каком станке лучше работать, как закаливать. Тут же достал из кармана связку крючьев, отцепил один, ощупал кладку стены.

— Смотри сюда, — и не успел Алексей опомниться, как он вытащил из-за пояса молоток и ловко забил крюк в самую середину недокрашенного кокошника.

— Ты что колотишь? — спросил, выглядывая из-за барабана, Егор.

— Да вот крюк вбил. В учебных целях, — ответил за Молодого Алексей.