Нина Соротокина – Русский вечер (страница 40)

— И все-таки в ней есть какая-то прозрачность, — упорствовала тетка. — И эти глаза… Она похожа на японку. И не только внешне — тихая, спокойная, вежливая. Она очень хорошо воспитана.

— Тихая… А кому она нужна — тихая-то? Моя бабка в таких случаях говорила: «Что нам ее — доить?»

— Гоша!

— Да ладно, что вы как институтки. Вы вот о чем подумайте, — прохрипел дядя Гоша. — У нашей японки отец умер, когда ей и двух не было. А отчего умер? Борька говорил — от туберкулеза. Это каким хиляком надо быть, чтобы в наше время при пенициллине и все такое загнуться от чахотки? Отсюда и хрупкость, и, как ты говоришь, черты дворянского вырождения. А гены свое дело знают. Я говорю, она нам породу испортит. Вот о чем думать надо.

Мать шумно вздохнула и опала, всем своим видом показывая, что Гоша несет несусветную чушь.

— Еще не хватало, чтобы я своему сыну сказала: «Брось эту девушку, потому что она сирота с плохим здоровьем». Гоша, ты ненормальный. Только это и оправдывает тебя. Теперь помолчи и послушай. Дело в том, что Борис хочет жениться немедленно. Я знаю, правда, не от него, что они уже заявление в загс отнесли.

— Уже? — шепотом спросил Костя, и было в этом «уже» столько отчаяния, что все повернули к нему головы с удивленным и настороженным вниманием.

— Костя, тебе пора спать… или телевизор посмотри, — скороговоркой произнесла мать и отвернулась. — Так вот… Боре еще учиться два года. Жить с нами он отказывается категорически. Спрашивается — на что они будут жить?

— Поможем, — отозвалась всегда готовая к этой деятельности Ленская.

— Не «поможем», а возьмем на содержание на многие годы. Но я на все согласна. В конце концов, не мне решать. Я только хочу отодвинуть этот брак хотя бы на год. Куда им торопиться? Она тоже студентка. А если ребенок?

— Где она учится, японка-то наша? Плесни, Зоенька, погорячее. Дома, что ли, будет строить?

— Какие дома? Она учится в каком-то швейном техникуме. Будет шить плюшевых зайцев и моделировать детские распашонки. В общем, портниха. Как мать. И хоть бы прописка у нее была московская. Так нет, живет где-то на куличках… где-то…

— В Кирсановке, — подсказал Костя.

— Ты еще здесь? Неужели ты не понимаешь, что это все не для твоих ушей?

Костя покраснел, веснушки лилово загорелись на переносье.

— Прости меня, мама, но эти ваши митро… матрина… разговоры…

— Бракообеспокоенные, ты хочешь сказать, — благодушно подсказал дядя Гоша.

— Эти ваши матримониальные разговоры, — выговорил наконец Костя, — сплошная бредятина. Вы тут про Надиного отца говорили… Но ведь все знают, что наш дед совсем молодым от инфаркта помер, — тогда это называлось разрыв сердца. А баба Клава… «Такие муки на старости лет. И откуда берется белокровие?» — говорила ведь, мам? А у дяди Гоши астма. Вас послушать, так и меня никто не должен в мужья брать. Кому я с такими родственниками нужен? Я кому хочешь породу испорчу.

Дядя Гоша обиженно засопел, а мать поджала губы, мол, поймал на слове, но взрослая уверенность взрослого в своей правоте взяла верх.

— Иди спать, Костя, — сказала она со вздохом, — наверное, мы наговорили много глупостей, но меня очень волнует Борина судьба. Когда-нибудь ты это поймешь.

— Можно подумать, что я мечтаю об этой женитьбе, — Костя неожиданно для себя всхлипнул, — но нельзя же так!

Он хотел сказать, что Надя замечательная, что Борька, со всеми его талантами, не стоит одной Надиной улыбки, но только взъерошил пятерней волосы и выбежал из кухни.

Костя уже лежал в кровати, когда пришел отец, и опять повторилось все сначала. Дядя Гоша бубнил: «Маленькая, худенькая, не верю я в эту любовь», Ленская журчала: «А мне она нравится. Рано им жениться — это другое дело. Может, им у меня жить?» Про чахотку и дворянское вырождение больше не сказали ни слова. Костя знал, что и тетка, и дядя Гоша робеют перед отцом, стесняясь его высокого положения, молчаливой важности в разговоре и еще чего-то такого, что дядя Гоша определял словом «чистюля», подразумевая под этим ухоженный отцовский вид и строгую категоричность высказываний.

— Кирсановка, говоришь? И что Кирсановка?

— Она с матерью в однокомнатной квартире живет. Если бы в Москве, мы бы Борьку туда прописали и стали хлопотать о квартире. А так что? Боря только московскую прописку потеряет.

— Да, куда ни кинь… Ничего, навалимся всем скопом, и… Борьку мы так не отдадим.

— Знаешь, Гоша, у моей сослуживицы тоже вот так на парня навалилась, а он газ на кухне открыл и на пол лег…

— Это каким же хиляком надо быть, чтобы из-за женитьбы… Ты, Ленская, иногда брякнешь! Наш Борка не такой. Ему здравого смысла не занимать. Я его лучше вас всех знаю. Чувствую, не он затеял эту женитьбу, не он.

Потом все долго молчали и говорила одна мать, тихо, грустно.

— Вот и жизнь прошла. Борька женится. Надо же… А меня куда? На слом? Внуков нянчить? Я с работы не уйду, что бы вы там ни выкидывали.

И Косте стало жалко мать. Где-то там, за пределами их дома, у нее был свой особый мир — ее работа. Все на этой работе давалось матери трудно. Она работала в музее, в отделе древней живописи — иконы… «Да они для меня как дети, — говорила мать. — Возьмешь в руки после реставрации, такая красота, лаком пахнет, сияет красками. Думаешь, если б не мы, пропала бы эта красота».

На кухне бренчали тарелками, хлопали дверцей холодильника. Видно, от чая перешли к более крепким напиткам. Ленская тут же собралась домой: «У меня от спиртного голова болит». Мать пошла провожать сестру, и не иначе как демон заставил Костю именно в этот момент встать, зажечь свет и поймать шепот, который предназначался только для теткиных ушей.

— Ты думаешь, он у нее первый? Борис ничего не знает, но мне другие говорили… У нее уже была какая-то история. Может быть, вся эта женитьба… Ты понимаешь?..

Костя отшатнулся от двери, поспешно лег и закрыл голову подушкой. Они все сошли с ума. Что они говорят? Наденька, тетя Надя, прости нас. Мы тебе не пара.

6

«Считай, что медаль у тебя в кармане», — говорили Косте в школе. Он отмалчивался. Пятерки на экзаменах доставались ему нелегко. Она жил по строгому режиму, спал по шесть часов в сутки. По ночам ему снились формулы, литературные и исторические герои, а иногда целые страницы книг, испещренные живыми подвижными буквами. Косте казалось, что его мозг — большая пористая губка, в которую эти трудолюбивые, как муравьи, буквы тащат какое-то клейкое вещество. Это вещество пропитывает все поры мозга и застывает в нем, как смола.

Даже мысли о Наде, эти красочные образы, потеряли свою первоначальную яркость и четкость, словно он сам до времени аккуратно заштриховал их мягким карандашом.

Полгода назад, когда Борис с неожиданной легкостью уступил нажиму семейного клана и забрал заявление из загса, Костя испытал удивительное облегчение, почти счастье. Суть его состояла не в том, что брак, рушивший все его надежды, отодвинулся настолько, что о нем можно и не думать, а в том, что Борис не уйдет из дома, а значит, Надя пусть редко, но будет по-прежнему бывать у них.

И как в самом начале своей любви, когда он не думал, стыдно или не стыдно, порочно или непорочно любить невесту брата, а просто любил, упиваясь ожиданием, муками и счастьем — всем, что давала ему эта любовь, — опять в его сердце, как росток в готовом прорасти зерне, шевельнулось — а вдруг! Пройдут месяцы, а может, годы, и эти семь лет — страшный, непреодолимый провал во времени, отделяющий его от Нади, пропадет, потеряет всякий смысл. Когда он думал об этом, мысли сами облачались в значительные, красивые слова: «Я не враг брату моему… Если Надя выбрала старшего — пусть, это ее право. Но вдруг… Мои мечты никому не делают зла, значит, я имею право не убивать в себе надежду».

Он позволил себе настолько расслабиться, что начал находить в отношении к нему Нади черты какого-то особого внимания. Ему казалось, что она даже ищет встречи с ним и, словно желая отдохнуть от сложных отношений с Борисом, а незрячему видно, что именно такими они стали, — встречает Костю чуть ли не с облегчением, смеется и рассказывает о своей жизни так просто, как никогда не рассказывает Борису.

Зима прошла в постоянном ожидании Надиного прихода, в восхитительном ощущении ее присутствия в доме и ожидании новой встречи. Но весной Надя стала появляться реже, а потом вообще стала ограничиваться телефонными звонками. Незаметно подошел май, и Костя, озабоченный предэкзаменационной суетой, воспринял Надино отсутствие как должное, словно сама судьба так распорядилась — сейчас не до любви, сейчас надо аттестат получать.

Есть ли на свете лучшее лекарство от любви, чем зубрежка? Само собой пришло золотое состояние, о котором Костя говорил: «Отлегло…» Это значило, что он мог думать о Наде спокойно, без внутренней муки, и знать, что это состояние временное, что, как только будут сданы экзамены, любовь опять захлестнет его с головой.

Нацеленность на главное защищала Костю не только от мыслей о Наде, но и от всех домашних дел. Все близкие словно сговорились помогать ему в этом — за ним вдруг стали закрывать двери, и Костя тоже воспринял это как должное. Его берегут, ему нужна тишина. Хотя зачем ему тишина? С детства он привык засыпать в любом гаме. Борис, с которым он раньше делил комнату, любил почитать в кровати, а читая, любил послушать магнитофон. Если Борис жаждал одиночества, Костя спокойно делал уроки на кухне под звуки булькающего борща. Он умел учиться стоя, лежа, под телевизор, под радио. Зачем плотно закрывать двери, если он и так ничего не видит и не слышит?