Нина Соротокина – Русский вечер (страница 38)

Три ночи — как они были похожи! В два, а может, в три часа ночи Костя просыпался, голова была ясной, и ни малейшего желания спать. Через дыру в крыше виднелся кусок неба с яркой звездой. И черное небо, и звезда казались нарисованными, они были словно неотъемлемая часть кровли. Костя смотрел на этот кусок вселенной, слушал ветер и обдумывал прожитый день.» Эх, Костик, если бы я могла выбирать из двух братьев, я бы выбрала — тебя…» Как это понимать? Подумаешь, шмотки постирал. И куда это она собирается меня выбирать? И уж совсем непонятное: «У тебя, Костя, удивительный дар. Рядом с тобой люди ощущают себя более хорошими, чем есть на самом деле». И заметьте, это было сказано без обычной снисходительной усмешки. Это было сказано даже грустно.

Потом дыра в кровле светлела, проступали очертания рваных ее краев. Костя поднимался на локте и через плечо брата внимательно рассматривал Надино лицо. В предрассветной мгле оно казалось голубоватым, круглый подбородок тонул в пушистом свитере, темная косынка перечеркивала лоб. Даже во сне ее лицо постоянно менялось — то чуть морщился лоб, то ресницы начинали напряженно трепетать, и Костя с тревогой думал, что ей неудобно лежать и надо бы голову положить повыше — резиновые матрасы все дырявые, и за ночь воздух из них выходит полностью.

Костя смотрел в Надино лицо до тех пор, пока льющийся из дыры в кровле свет не собирался в яркий, насыщенный пылью луч. Этот луч будил ласточек. Острохвостые, легкие — как они были крикливы! Пронзительно горланя, они начинали метаться под крышей сарая; и, зная, что этот гомон и бьющий прямо в лицо луч непременно нарушит еще чей-то сон, Костя закрывался с головой, утыкался в теплую макушку брата и тяжело засыпал. Десять дней, десять ночей — как скоро они окончились.

В Москву добирались поездом.

— Костя, я к тебе очень привязалась, — сказала Надя на вокзале. — Приходи ко мне с Борей в гости. Я буду тебе очень рада. Придешь?

— Скорее всего, нет, — строго сказал Костя, потоптался смущенно и ушел по перрону не оглядываясь.

3

После весенних плавней возвращение к прежней жизни — к урокам и тетрадям — Костя воспринял как недоразумение. Надевать по утрам школьную форму было так же нелепо, как влезать в сброшенную, мертвую кожу. Он и думать забыл, что через месяц поедет в стройотряд, что после лета предстоит ответственный и грозный — десятый! «Он решает все, — говорили дома, — десятый класс — поворотная точка в жизни». А у Кости было такое чувство, что он уже стоит на этой поворотной точке, и виной тому — байдарочный поход.

Целыми днями он ждал появления Нади, но она не приходила. Борис не упоминал о ней даже в разговорах. Ее присутствие в мире было пока тайной для родителей. Надя ушла в ту землю обетованную, куда Косте не было доступа. Ясно, она встречается с Борисом, но где, когда?

— Костя, у тебя совершенно отсутствующий взгляд, — говорила мать. — Ты как в воду опущенный. Дай лоб.

Лоб был холодный, но эти слова — «в воду опущенный» — как нельзя лучше определяли его общее состояние. Он словно нырнул в теплую, расслабляющую ванну, и все голоса звучали словно издалека, не для него. Ему казалось, что в его мозгу хозяйничают по-кошачьи ласковые пальцы, нажимают на какие-то клапаны, и он уже не принадлежит себе, ни на чем не может сосредоточиться, а так… грезит, весь отдавшись изнурительному ожиданию. Чего он может дождаться? «Вот бредятина, — твердил он себе, — это как корь. С этим надо бороться». Но мягкие пальцы держали крепко, и даже в школе, даже на уроке химии — знал ведь, что спросят, — он не мог отделаться от мыслей о Наде.

Только бы вспомнить ее лицо. Тогда, на ферме, насмотревшись на нее всласть, он закрывал глаза и тут же мысленно воспроизводил ее образ. Одной недели хватило, чтобы память размыла черты милого лица. Он пробовал представить себе ее подбородок. При всей Надиной хрупкости, если не сказать — худобе, у нее был мягкий подбородок, а под ним нежная складка, перетекающая в розовую тень ямки под горлом. «Если удастся точно представить этот круглый подбородок, — думал он, — тогда уже вспомнится ее взгляд — вверх и чуть-чуть вбок». Косте казалось, что если память вернет ему Надин облик, то кончится это мутное наваждение и он вернет власть над собой.

— Полозов, пожалуйста, — голос учительницы прозвучал, как всегда, жестко, но на последнем слове смягчился.

Костю прочили на медаль. Учителя любили его за аккуратность, за четкие ответы, а главное — за какую-то недетскую деликатность. Он так рассказывал урок, что они невольно ловили себя на мысли, что Полозов хочет сделать им приятное.

Идя к доске, Костя все еще находился в плену своих переживаний, но уже бертолетова соль и длинной цепью растянутая формула реакции вытаскивали его на поверхность. Он взял мел и бодро застучал им по доске.

— Совершенно правильно, хорошо, — подбадривала его учительница и вдруг привычно провела кончиком языка по верхней губе, по самой ложбинке, из-за которой многие поколения учеников находили для химички одну и ту же кличку — Зайчиха.

Ярко подкрашенный, словно расщепленный надвое рот учительницы ничем не напоминал Надин, но этот жест — легкое касание языком верней губы — заставил вспомнить все: стены раздвинулись, класс опалился немилосердным аральским солнцем, и терпкий ветер прошел по рядам.

Надя сидит на веслах в мужской фланелевой рубашке, на голове по-монашески завязанный платок, нос залеплен белой бумажкой, солнцу оставлены только запястья — они потемнели и огрубели, на месте снятого с пальца колечка вспухшая розовая полоска — след солнечного ожога. Потом привал, благодатная тень. Платок сорван, Надя полощет голову в свежем воздухе. «Надька, сколько повторять, — сердится Борис. — Не облизывай губу. Она у тебя кровит». — «Кровит, — соглашается Надя. — Улыбаться больно», — и, осторожно придерживая трещинку на губе кончиком языка, смеется, глядя на Бориса. Но сейчас этот нежный взгляд был обращен не на брата, а на него, Костю.

— Полозов, что с тобой? Тебе нехорошо?

Он очнулся. В классе было тихо. Пятнадцать пар глаз смотрели на него серьезно и, как показалось Косте, сострадательно.

— Анна Евграфовна, можно выйти? — спросил он одними губами.

— Да-да, конечно, — поспешно согласилась учительница и почему-то смутилась.

Он выскочил в коридор, одним махом сбежал вниз по лестнице, через пробоину в ограде перелез в соседний сквер. «Сюда, Наденька, сюда», — шептал он, потому что она бежала рядом. Он не только видел ее лицо. Но чувствовал то же самое жжение в груди, которое всегда рождалось в ее присутствии. Из-за кустов по-весеннему лиловой бузины мелькнула скамейка, он упал на нее, закрыл лицо руками и только тут заметил, что пальцы все еще сжимают шарик мела. «Я люблю вас на всю жизнь», — написал он на щербатой доске скамейки, потом перечитал написанное и ясно понял, что бороться с собой бесполезно, что любовь взяла над ним полную силу, понял, что он обреченный человек и этот человек счастлив.

4

Костя хорошо запомнил это утро. Отец стоял в коридоре перед зеркалом, на шее его висело еще влажное после ванны полотенце. Он отчаянно тер щеткой по редевшие, но все еще блестящие волосы, зачесывая их наверх.

— Послушай, ты знаешь Борины дела? — мать в халате, неприбранная с утра и чем-то до предела раздраженная, встала сзади отца, строго глядя на его отражение.

— Я знаю Борины дела, — безучастно ответил тот и стал массировать лицо, растирая припухлости под глазами.

Мать вскинула руки и бросила их вниз. Этот жест отчаяния всегда действовал на отца отрезвляюще, сразу являлся покорный и участливый тон, из-за которого Косте становилось неловко, а тут отец только покосился на жену и опять принялся расчесывать волосы.

— Разве ты не понимаешь — она ему не пара!

Давно повелось, что при старшем — Борисе — родители никогда не выясняли отношений, никогда не ссорились, а при Косте легко и бездумно нарушали эту педагогическую заповедь.

Борис был трудным ребенком. Он умел так озаботить родителей, что те, регулярно решая его проблемы, навытяжку стояли перед наукой о воспитании. Старший был раним, вспыльчив, природа наделила его чутким восприятием мира и бурными душевными порывами, а с младшим было просто — рос как трава, ни жалоб, ни нареканий. Некоторое разнообразие в спокойную картину Костиной жизни вносили участившиеся за последнее время драки, в которые он зачем-то ввязывался. Но о драках можно было только догадываться по невинной царапине на щеке, по легкому затемнению под глазом, все же остальное было спокойно — ни телефонных звонков, ни сигналов из школы. При младшем родители не испытывали потребности вспоминать, как воспитывать детей.

— Оставь Бориса в покое. Ему уже двадцать пять. Понимаешь, он уже вырос, — буркнул наконец отец.

Костя плотно закрыл дверь в коридор. «Не пара», — у него даже руки дрожали. Ватными ногами он пересек комнату, прижал лоб к студеному стеклу. Женщина в длиннополой шубе втаскивала по ступеням лестницы коляску с младенцем. Под коляской в сетке перекатывались бутылки кефира. Коляска кренилась набок и мелко вздрагивала. Женщина пятилась с видимым усилием, пытаясь левой ногой выправить колеса. У Кости напряглись мышцы, словно он этим мог помочь женщине. Это напряжение было неприятным, оно мешало думать. Косте показалось, что он сам пятится куда-то и уходит от главного.