Нина Соротокина – Русский вечер (страница 19)
Стали сверять номера в помоечной книжке и, вообразите, нашли. Восторгу Вероники не было предела.
— Но здесь нет имени, только фамилия. По этому номеру числится некто Кроткий. Может, там никакого Игоря и в помине нет!
— Зато здесь есть адрес. По нему мы сейчас и направимся.
— Вначале надо позвонить, — упорствовала я.
— Ни в коем случае. Игорь сразу приедет и заберет свой конверт. А нам этого не надо. Нам надо узнать, как в него наша Янка попала. Правильно говорю?
— Вероника, может, это опасно. Две старые дуры явятся в чужой дом…
— Ты хочешь сказать, что нас там прихлопнут? Кому мы нужны? Это только в кино легко убивают, а в жизни человека без причины убить совсем не просто.
— У них есть причина…
— У кого это — у них? Как ты этих «них» боишься! Если не хочешь, я поеду одна.
Я думала, что клептомания — это непреодолимое влечение к воровству, но тут я поняла его истинную суть. У Вероники, о других говорить не берусь, психологическое расстройство выродилось в непреодолимое влечение к опасности. Не только губа ее привычно поползла вверх, но затрепетали вдруг ноздри, и рука с сиреневыми ногтями взбила прическу.
— Я эту кашу заварила, мне и расхлебывать. Желткова я на всякий случай предупредила, что, может быть, переночую в Москве и вернусь только утром.
— Да откуда ему взяться — этому «всякому случаю»?
— Мало ли что, — философически заметила Вероника.
Что мне оставалось делать? Поехали.
— Куда мы едем-то? В Малый Козихинский? Это замечательное место. Я там так давно не была. Там Патриаршие пруды. Лизок, заглянем туда? Нет, ты мне скажи, заглянем? У меня там рядом в Гранатном переулке подруга жила. Я ее не видела пятнадцать лет. Знаешь, я вообще-то тоскую по Москве. Желткову только говорить об этом нельзя. Он тут же встает на дыбы, говорит, давай выгоним к чертовой матери из нашей квартиры чеченцев… А на что жить?
В этих интересных разговорах мы доехали до метро «Баррикадная», неимоверно долго проторчали на переходе через Садовое кольцо.
— Сейчас заглянем к Патриаршим или потом?
— Потом, наверное. Сделал дело, гуляй смело, — сказала я.
— Нет, давай уж лучше вначале погуляем смело. Откуда мы знаем, в какой капкан голову суем? Я думаю, что потом нам будет не до Патриарших. Я тут рядышком, по Ермолаевскому переулку…
Давно мы здесь не были. День был ясный, тихий, прохладный. Москва уехала на садовые участки поправлять парники и высаживать рассаду.
— Как Крылов-то состарился, — сказала Вероника, указывая на памятник.
Баснописец сидел раскидисто и вольно, вокруг резвились его герои. Скульптура была темной, и только правый сапог великого баснописца от прикосновения многих рук сиял, как медный самовар.
— Помнишь Верону? — и рассмеялись обе.
Как забыть маленький дворик на средневековой улочке, набитый, что называется, до самого небесного потолка молодежью? Там пели, орали, целовались, фотографировались. Существует поверье, что поцеловавший бронзовую Джульетту в левую грудь будет счастлив в любви. Ну ладно бы молодежь, которая зацеловала эту грудь до золотого блеска! Но ведь вековые старухи расталкивали толпу, тоже хотели приложиться холодными губами к статуе и сфотографироваться с красавицей Джульеттой. Интересно, какие желания загадывают москвичи, оглаживая правый сапог великого баснописца?
Липы шумели, лебедей не было, уток тоже, на зеленой воде покачивалось пришвартованное к берегу плавучее кафе. Разноцветные флажки, желтые и голубые, трепетали на ветру. Наверное, в жаркий день здесь было не протолкнуться, и музыка гремела, и танцевали, а сейчас здесь было зябко и холодно. Легкие белые стулья выглядели как брошенная, забытая при переезде мебель. Одинокий бармен в теплой куртке и лыжной шапке курил, неодобрительно глядя на воду. Только одна плотно обнявшаяся молодая пара сидела в дальнем конце. Перед ними стояла бутылка пива.
— Я тебя умоляю, — прощебетала Вероника. — По чашечке кофе и по одному мороженому. Я тебя угощаю.
— Нет, — сказала я, вспоминая римский опыт.
— Ну, ты меня угостишь. Какое симпатичное кафе. Пойми, я живу в провинции…
— Это Соколиная Гора — провинция? Там обитает весь столичный свет.
— Я бы сказала — вся столичная тьма, — Вероника уже сидела за столом и знаками подзывала официанта.
Конечно, я отказалась от мороженого, я не эскимос, а Вероника даже причмокивала от удовольствия. В московском кафе работают не беспечные люди, это вам не Италия, однако я пододвинула черную сумку к ноге, чтобы она ненароком не распахнула пасть. Кофе был горячий, но быстро остывал.
— Интересно, сколько нам это будет стоить, — проворчала я.
— Да ладно тебе копейки считать, — Вероника неожиданно достала из сумки песочные часы, те самые, из римского аэропорта, погладила их любовно и поставила на стол. — Ты покури пока, а я себе еще мороженое возьму, — десять минут, и ни секундой больше.
Холод Веронику не брал, а мороженое неожиданно настроило ее на серьезный лад.
— Скажи мне, как звали того армянина, который с Янкой любовь крутил? — спросила она, задумчиво облизывая ложку.
— Ашот. А что?
— А не замешал ли нашу девочку в темные дела этот самый Ашот?
— Он-то здесь при чем? — всполошилась я. — Да и нет его, он погиб.
— Это не важно — погиб, не погиб. Он — нувориш, он новый русский. За ним тянется шлейф неправедных поступков. И не смотри на меня так! Неправедные поступки — это не обязательно убийство. Это обман, неблагодарность, необязательность, шантаж и прямое воровство.
Ну не нахалка ли моя тетка? Кто бы говорил про прямое воровство! И вид при этом прямо ангельский.
— И все они ущемляют ближнего, — продолжала Вероника. — Ведь никто из них и под пыткой не расскажет, как он разбогател. Это, видишь ли, коммерческая тайна. Глупости все это. Если я купила диван и ты у меня спросишь, сколько он стоит, я тебе тут же и отвечу. И никакой коммерческой тайны. А спроси у него — почем он вчера брал баррель нефти. Что ты! Это неприлично спрашивать. Интересы дела! Не подлежит разглашению…
Оказывается, у тетки мозги работали в одном ритме с моими. Я тоже за прозрачную коммерцию. Но соглашаться с ней, глядя, как она ест на ветру мороженое, было не в моей власти, поэтому я ответила ворчливо:
— Мы просто живем, а они занимаются бизнесом.
— Я об этом и говорю. Если человек занимается бизнесом, он не может быть кристально чистым, а потому у него всегда есть скелет в шкафу и утопленник в подвале. Ты порасспрашивай Янку. Она, может, и вспомнит чего…
— Тебе надо, ты и спрашивай, — взорвалась я.
— И спрошу! И не кричи. Ты забыла, зачем мы сюда приехали? Докурила? Пойдем!
Уже в подъезде дома в Малом Козихинском, вызывая лифт, я сказала Веронике:
— Давай хотя бы обсудим ситуацию. Сейчас этот Игорь откроет дверь. А дальше что?
— Там видно будет, — отмахнулась от меня Вероника. — У нас такое сложное дело, что здесь подойдут только экспромты. Главное — узнать, почему он не приехал в Домодедово, а все прочее — по обстоятельствам.
Я решила не вмешиваться. Это Вероникина идея — нагрянуть без приглашения в чужой дом. Но главное, мысли мои были заняты совсем другим. Здорово меня тетка пригрузила. До этого я отказывалась подозревать, что Янка действительно может быть замешана во что-то противозаконное. Говорить-то я говорила, но ни минуты не верила в подобное. А ведь в словах Вероники по поводу Ашота — своя правда.
Лифт бодро вывез нас на четвертый этаж. Старый дом, высокие потолки, породистая дверь. Звонили мы долго, никто не отзывался. Из лифта вышла соседка с сумками, полными овощей, покосилась на нас, потом спросила:
— Вы к кому?
— К Игорю, — бодро ответила Вероника. — Я его родственница.
— Самого-то его, кажется, нет, а она там, там… Посильнее звоните. У них звонок слабый.
Соседка дождалась, когда за дверью раздался приглушенный женский голос:
— Кто там?
— Надя, — тут же закричала соседка, — открывай! Это к Игорю. Родственница.
Дверь осторожно дрогнула. В сдерживаемой цепочкой щели показался большой темный глаз, второй был скрыт кудрявой, в эдакий мелкий бес, челкой. Обладательница челки была очень юной, почти девочкой. Рассматривала она нас долго. Вероника не выдержала:
— Здравствуйте, Надя.
Дверь распахнулась.
— Проходите быстрей, проходите, — сказала девочка, пропустила нас в квартиру, быстро закрыла дверь на два оборота и только после этого спросила:
— Вы кто?
— Я тетка Игоря из Саратова, — приветливо сказала Вероника и представилась по имени-отчеству. — Это моя подруга Лиза. Я у нее остановилась. Теперь вот решила навестить племянника. Мы вам звонили, но к телефону никто не подошел.
Девочка повела нас на кухню по полутемному коридору. Большая, на старинный манер обставленная квартира, две комнаты, а может быть, и три. По нынешним меркам такая квартира в центре Москвы — настоящее богатство.
В кухне на свету я увидела, что Надя никакая не девочка. Тридцати лет ей нет, но совершеннолетия она давно достигла. В заблуждение меня ввела ее подростковая фигура — ни бюста, ни попки. То самое, что «сейчас носят», как Янка говорит — от чего «мужики тащатся». Подлое выражение! И еще, конечно, детской выглядела ее полная растерянность и напряженность. Только в четырнадцать лет можно выглядеть такой испуганной и незащищенной. Одета она была так, словно вот-вот собиралась выйти на улицу — теплый свитер, брючки, туфли с пряжками.