Нина Соротокина – Через розовые очки (страница 82)

— И еще, объясни мне, ты всегда в курсе всех дел. Что ты знаешь о Грише Константинопольском? Мне тут в гостях показали его фильм про сколько‑то там долларов. А, вспомнила, этих долларов восемь с половиной, как у Феллини. Все хотят, чтобы хоть что‑то было как у Феллини. По–моему, эти "Доллары" — чушь, большая реклама прокладок. Но некоторые, из тех, кого я уважаю, велят Константинопольского любить, потому что он — новое слово. И вообще, это кличка или фамилия? Смешно, как Ваня Ньюйоркский или Эдик Парижский… Вообрази, у него в кино страус!

Отвязалась, наконец. На кухне было пусто. Антон подождал, решив, что Варя в ванной. Подождал, повздыхал обиженно, а потом обнаружил под бутылкой шампанского записку.

" Я взяла у тебя пятьдесят рублей. Если увидимся когда‑нибудь, сразу отдам. В противном случае считай, что я их украла. Даша Измайлова".

Часть третья

1

Замшевый, затертый по углам до блеска, размером чуть больше кисета, мешок с вензелем, Лидия обнаружила, когда после смерти тетки стала разбирать ее барахло. Мешочек лежал в шкафу под стопкой льняных полотенец. Видимо. когда‑то его стягивали тесьмой, а сейчас он был просто зашит грубыми, спешными стежками. Вензель из переплетенных букв был вышит золотистыми нитками, которые от времени потускнели, а в некоторым местах протерлись, поэтому надо было напрячься, чтобы угадать буквы "С" и "Ф". Ни у кого из родни подобных инициалов не было. Все Горшковы — бабушки–дедушки до революции были деревенскими, какие там вензеля.

Лидия взяла мешок в руки — тяжелый! Внутри что‑то позвякивало нежно, как речная галька. Самое забавное, что она до самой последней минуты не понимала, в чем дело, а из‑за тяжести мешка решила, что в нем награды — значки, ордена, медали. Лидия Кондратьевна аккуратно вспорола уголок. Как из беспечно открытой бутылки шампанского брызнет вдруг искрящаяся пенная жидкость, так и из этого мешка полились под напором, сверкая, драгоценные камни… вначале камни, потом кольца. На дне мешка лежали браслеты. Это было настоящее богатство. Хорошо хоть золотых коронок нет, — подумала Лидия. Вот они — подарочки, вот загубленные души. По этим колечкам и камешкам можно сосчитать, кого Клавдия "спасла". А скольких загубила? Длиннехонький список наверное. И этой гадине мать считала себя всю жизнь обязанной. Лидия запихала камни в мешок и неожиданно для себя выругалась грязным, матерным словом. Никогда она себе такого не позволяла.

Тетка умерла в мучениях, со скорой помощью. Тело ее раздула водянка, живот был огромным, как бурдюк. Жидкость сочилась даже из мертвой, старуха лежала в луже сукровицы. Это так напугало Лидию, что она наняла людей, тело отвезли в морг. Суеты с похоронными делами было много, и Лидия Кондратьевна просила Петлицу помочь. Племянник довольно нагло отговаривался крайней занятостью. На кремацию, правда, приехал, постоял с отвлеченным видом. Родня ждала поминок. Но Лидия сказала жестко: " Вам надо, вы и поминайте".

Кисет с богатством к этому времени уже был найден, и даже одно колечко к бриллиантом отнесено в скупку. Лидия решила, что для своих нужд не использует ничего из этих окровавленных побрякушек, но на похороны Клавдии Захаровны одно колечко разрешила себе употребить. Хозяйка этого кольца, наверное, давно в могиле. Но если бы можно было спросить у нее согласия, ответ наверняка был бы утвердительным. Для всех загубленных душ смерть Клавдии Захаровны, почитай, праздник.

После крематория Лидия приехала в пустую квартиру и опять принялась за уборку. Предметом ее забот на этот раз было окно в старухиной комнате. Ей казалось, что смрадный дух помещения осел на стеклах в виде желтого, гнойного налета: уничтожить его, стереть, чтобы солнцу было легче продезинфицировать всю квартиру. За мытье Лидия принялась почти с вдохновением, но потом активность увяла, стекла упорно не хотели становиться прозрачными, на границах, у рамы появлялись все новые потеки и разводы. И все какая‑то лукавая, не ко времени пришедшая мысль сверлила мозги. Почему кисет был зашит? Ясное дело, старуха зашила кисет, чтобы не было соблазна доставать из него все эти кольца и драгоценности. От жадности? Да уж наверное жаба мучила… Вряд ли здесь имел место моральный аспект. И все‑таки… Отчего не предположить, что старуха стеснялась нажитого подлостью богатства? Стеснялась, смешно, застенчивая такая… Нет, может быть, правда, стыдилась? Иначе с чего бы она в бреду все Бога поминала, и всё словно его уговаривала, жаловалась и просила понимания. И даже про то, что Лидиного отца под расстрел подвела созналась, а про кисет — ни слова. Не может быть, чтобы она забыла о существовании драгоценностей. Или сама мысль о них была так глубоко запрятана в подсознании, так накрепко завязана нитками, красными и зелеными, что и в бреду хозяйке не было туда доступа.

Недаром Лидия была идеалистка и жизни не знала. Мысли о покойной так ее замучили, что она бросила уборку, спустилась к соседнему ларьку и купила бутылку водки. Еще не было случая, чтобы она в одиночестве пила. Но Лидия не представляла, как иначе можно помянуть усопшую. Теперь она уже корила себя, что не заказала отпеть тетку в церкви. Раньше ей сама эта мысль казалась кощунственной, а сейчас мучил вопрос — разве ты судья? Как там?… "Отпусти нам долги наши, как мы прощаем должников наших…" Мы готовы простить всех должников, когда они безликие, и не люди вовсе, а символ каких‑то там долгов. Неужели такие монстры, как ее тетушка, тоже достойны прощения?

Вторая рюмка водки обогатила новой мыслью. Пришедшая в голову идея была разумна и обжигающе правильна. Все эти драгоценности надо обратить в деньги, а на них выкупить у бандитов Фридмана. О, это вполне справедливо. Грязные деньги — грязным людям. Имя Фридмана вызвало новый прилив энергии, желание что‑то немедленно делать. Фридман — это ее золотой фонд, ее надежда. Вот сейчас она выпьет еще рюмку, и баста. С точки зрения поминальных традиций, этого вполне достаточно. А после этого сядет писать длинное и нежное письмо Фридману.

Вот только — Даша… В первую очередь Фридману надо сообщить, как поживает его драгоценная дочь, а уж потом разливаться соловьем в мечтах о светлом будущем. Она тут же набрала номер института. Девица на другом конце провода, что именно девица, а не дама, Лидия поняла по тону, наглому и раздраженному, мол, только от дела отрываете, сказала, что Даша Измайлова у них не работает.

— То есть как?

— Как, как? У нас каникулы. Я вообще вашей Даши не знаю.

— Она что, уволилась?

— Да уж, наверное, не просто так сбежала. Завтра Мария Федоровна будет на работе, у нее и узнаете.

Когда Лидия Кондратьевна набирала номер Пригова переулка, у нее дрожали руки. Она уговаривала себя, что это не от испуга, ничего с девочкой не случилось, и руки дрожат не от страха, просто она перепила. Тетка с того света шлет привет, гадит, как может. К телефону подошел какой‑то пьяный мужик:

— Нету Даши. Давно нету.

— А куда же она делась?

— Это вы у нее спросите. Мне она не докладывает. Комната ее закрытой с весны стоит. Вот здесь подсказывают — с марта.

— Как с марта? — завопила Лидия Кондратьевна, но мужик в Приговом уже повесил трубку.

Как — с марта? — спросила Лидия Кондратьевна уже себя. Она в апреле писала Фридману, что все благополучно, а в мае получила от него ответ. И оба были уверены, что Даша живет в Приговом переулке. Что же делать‑то? Лидия драматически заломила руки, но потом они привычно упали на колени.

Много событий для одного дня, слишком много… Хорошо, что дни летом длинные, все можно успеть, были бы силы. Но сил как раз у Лидии Кондратьевны не было. Она так и заснула сидя и увидела сон, который показался ей вещим. Длинная красивая улица с небом и деревьями. В нарушение всех законов перспективы было видно, что улица бесконечна. И по этой улице уходил человек. Со спины он выглядел молодым и стройным, но Лидия знала, что это Фридман. Ах, как грустно, сказала она себе. Как грустно… На этой ноте и проснулась.

До Пригова переулка Лидия Кондратьевна добралась около девяти вечера. Кнопки звонков у двери — прямо баян. На какую кнопку давить? Весь муравейник собрался под крышу, каждый муравей под свой телевизор. Лидия ткнула наугад. Появилась особа неопределенного возраста в байковом халате, щеки, как лунный пейзаж — все в кратерах.

— Дашка уехала, да.

— Вы видели, как она уходила?

— Я не видела, это соседка видела. Ангелина Федоровна, пойди сюда!

Свеженькая, благоухаящая дорогими духами, старушка, с готовностью сообщила, что действительно видела, как уходила Дашенька — нарядная такая, в норковом жакете, вот тут, знаете, воротник такой стоечкой…

— Откуда у нее норка? — не поняла Лидия Кондратьевна.

— Вам нравится этот запах? — спросила вдруг старушка, поднося к носу свою узкую, худую лапку. — Я новый флакон вскрыла.

— Тиной пахнет, — поморщилась особа в халате.

— Очень, очень хорошие духи, — заторопилась Лидия Кондратьевна, — но я про Дашу…

— А что про Дашу? Какие у нее духи были, не помню, но уж тиной не пахли. А одевалась она нарядно. Богато. В кухню иногда выйдет в каком‑нибудь халатике задрипанном, а потом посмотришь — красотка, ночная бабочка!

Меж тем в коридор подтягивались другие жильцы, тоже желая принять участие в разговоре. Это в отдельных квартирах эгоизм заводится, а тут каждый был готов помочь. Да и интересно, о чем базар?