Нина Соротокина – Через розовые очки (страница 80)

— Я себя сегодня чувствую… Знаешь, якуты, а может не якуты, а другие северные люди, которых лечат шаманы, не говорят — у меня болит рука. Они говорят — у меня есть рука. То есть в обычной жизни они ее не замечают. Появилась боль, появилась и рука.

— Ну и что у тебя сейчас есть. Голова? У тебя болит голова?

— Ничего у меня нет. В этом и беда. Правильнее было бы сказать — я себя не чувствую, потому что болеть нечему.

Но Антон не желал говорить на отвлеченные темы. Он уже внес судьбе лепту, теперь следовало это обсудить и непременно в положительных тонах.

— Но ты же сама хотела. У меня уже и партфоле есть.

— Уже есть? Выброси.

Он поставил кружку на стол и стремительно вышел, чтобы вернуться через минуту с нарядным листом, похожим на почетную грамоту.

— На вот смотри.

Ага… Сертификат… Агенство моделей Вячеслава Зайцева и Театр Мод… По пятибалльной системе Антон, оказывается, отличник. Пластика — пять, чувство ритма — пять, а также профессиональные данные и актерское мастерство.

— С этим сертификатом я могу успешно работать и меня берут! Понимаешь?

— Берут, так иди, — устало сказала Даша. — Меня вот никуда не берут.

Антон приободрился.

— Если хочешь знать, на первом отборе нас была тысяча, а осталось только сто человек. Потом набрали группы. После двухнедельного обучения треть вообще ушла. Бросила занятия.

— Почему же они бросили?

— Физические нагрузки большие, вот почему, моя милая. На подиуме так напрыгаешься, что потом уснуть невозможно. Голень болит… А я, между прочим, спортивно неплохо тренирован.

— Где это ты спортивно тренировался?

Антон посмотрел на Дашу с испугом:

— Как — где? Штангу поднимаю. Я же с четырнадцати лет занимаюсь тяжелой атлетикой. Или ты забыла?

— Ну дальше, дальше… Рассказывай дальше о своих успехах.

— Никаких особых успехов не было. Просто у меня хорошие данные. Нас при отборе сразу поделили. Те, у кого рост где‑то около двух метров, может рассчитывать на театр.

— И ты можешь рассчитывать?

— У меня метр девяносто семь без каблуков, — отозвался Антон с достоинством.

— Продолговатый юноша.

Антон не почувствовал насмешки, а наоборот, уловил в Дашинах словах доброжелательность и одобрение, и потому яростно принялся скоблить молодую картошку. И все бы пошло не так, если бы Даша отнеслась к этому разговору серьезно. Но она настолько была занята собственными проблемами, что легковесную Антонову похвальбу воспринимала только как разбежку к главному — ее разговору. Она не поймала вовремя его обиженной интонации, не увидела, как гасло его настроение. Весь разговор сам собой переместился в другую тональность. Антон уже не ликовал, а оправдывался. Опять оправдывался!

— А партфоле получилось что надо. И не жалко шестисот баксов за такую работу.

— А что это за зверь — партфоле?

И опять Антон посмотрел на нее с удивлением, граничащим с испугом.

— Ну ты же видела. Партфоле — это набор фотографий, которые я заказал.

— Ну хорошо. Положим, ты все бросишь и станешь, как дурак, синхронно гулять по подиуму. Поднимать руки–ноги, потом резко поворачиваться и уходить куда‑то вдаль. Но это же не вечно. Не за горами тридцать лет. А дальше куда?

Он был терпелив, ему не хотелось повышать голос, поэтому он давал пояснения спокойно и рассудительно.

— Ну, положим, можно прилично выглядеть и в сорок лет, тем более, что многие модельеры ищут сейчас мужественный тип. Спорт поможет мне сохранить форму. Но в этот бизнес чужих не берут. Поэтому, когда выходишь в тираж, ты можешь организовать собственное агентство, можно стать менеджером этой профессии или, наконец, податься в фотографы. Они очень прилично зарабатывают. Надо только решиться.

— Не решайся, — разговор пошел по второму кругу, как блуждание по темному лесу, в котором нет никаких ориентиров.

— Ты же сама…

— Слушай, я устала слышать этот пароль — ты же сама… При чем здесь вообще я? Раньше хотела, а теперь перехотела. Там все голубые.

Антон громко, несколько показно, расхохотался.

— Ой, мамочки мои, ты городишь вздор. Я думал, мы сейчас сядем, выпьем за мой успех. Думал, что ты меня поддержишь, наконец, и я начну новую жизнь. Мне осточертел мой офис! А здесь передо мной горизонты. Я могу, наконец, что‑то сделать сам. А ты про голубых. Прямо как мои родители.

Даша давно кончила чистить селедку и теперь прилежно выбирала маленькие косточки. Уже эта прилежность казалась Антону оскорбительной, но если бы он мог прочитать Дашины мысли, то за голову бы схватился и взвыл от обиды. А Даша думала про кино. Если человек вначале фильма заявлен как разгильдяй, врун, любитель выпить, можно присочинить для него и другие полупороки, то можно быть уверенным — в финале он неизбежно сделает откровенно ясное и доброе дело. Ругаясь и кляня "эту подлую правду" он обязательно кого‑то спасет, обогатит или полноценно полюбит. Таков закон жанра. Так делают фильмы, по этим же сценариям кроится жизнь. И если Антон как действующее лицо заявлен без недостатков, то к нему сразу нужно относиться с подозрением и ждать беды. И вот она пришла, только совершенно с другой, непредсказуемой стороны. Рыцарь в роскошных доспехах на глазах стал уменьшатся, пять сантиметров с каблуками, его можно в руки взять, а латы и металлические нарукавники стали похожи на старинную чернильницу, которая стоит в кабинете у Виктора Игоревича. Карманный такой, маленький рыцарь с чувством ритма. Но почему все так глупо! Она его любит, а он говорит пошлости. Скоро ее Антон будет похож на девиц из " Космополитен" — ненавистного ей журнала. За что ей такая беда?

— Конечно, около модного бизнеса пасутся голубые, — продолжал Антон как ни в чем не бывало втолковывать ей тонкости своей новой профессии, — как, впрочем, и около балета. Всякие люди бывают. Ребята иногда говорят: " Не вздумай ухаживать за той девушкой. Она не женщина". Ну и что? Я и не ухаживал. Мне и не надо этого ничего. А между прочим, если хочешь знать, по статистике девяносто восемь процентов людей имели в жизни бисексуальную связь.

Час от часу не легче. Кто это их считал?

— Другое дело — нравится тебе это или нет. В человеке заложено и то и это, и мужские гармоны и женские.

— Антон, в нормальном сексе заложен инстинкт продолжения рода, а в этих связях — только желание получить удовольствие.

— Почему только удовольствие? А любовь? Голубые тоже люди. Но только ко мне это не имеет никакого отношения. Ты спрашиваешь — я отвечаю.

— Я воспитана в семье, которая ко всему этиму относилась брезгливо.

— Нашла чем хвастаться. Я, может, тоже в такой семье воспитан, но надо и свою голову иметь. Мы на пороге третьего тысячелетия.

Все, хватит, она устала и хочет есть. А еще она хочет вымыть руки. Может быть, даже принять ванну. И голову вымыть, потому что очень ноет затылок.

Даша ушла в ванную и долго терла пальцы губкой под горячей струей. Разговор с Антоном не получился. Зачем ему подиум? Он просто хочет угодить Варе? Его истовая любовь к ней, это любовь победителя, который долго бился за свой придуманный образ. Прирученное счастье тем более требует жертв. Это счастье надо все время подкармливать. Антону нужно любым способом закрепить успех. Это Варька–негодница довела его до подобной, неустойчивой жизни. Тоже мне, пример для подражания! А что, собственно, имеет в жизни эта нордическая дива? Уехала за границу, нашла кучу богатых любовников, которые готовы служить всем ее прихотям. Подумаешь, счастье! Она, Даша, тоже человек, человек со своим духовным миром, богатым, между прочим, она любит работать, и она устала бегать от бандитов.

Но, если честно, какими бы маленькими не были Варины успехи, та получила все, что хотела. Она поставила планку на большую высоту, и счастлива. А у Даши вообще нет планки. Она себе не нравится, никогда не нравилась, всегда хотелось того, не знаю чего, и все‑то ей мало, и чего‑то недостает. Ясно только, что она совсем не хочет иметь двух богатых мужиков, из которых один увез бы ее за границу. И она имеет право на Антона. Имеет право совсем не меньше, чем Варя. Тут Даша хмыкнула. Ведь Варя на него и не претендует. "Да забирай его со всеми потрохами", — вот бы что она сказала. Здесь уместно обозначить не ее права на этого рыцаря от моды. Здесь уместно спросить — а нужна ли ему Даша Измайлова взамен Вари Соткиной. Пришла пора бороться за Антона. А это значит, что сейчас она выйдет из ванны и скажет, что он любит не Варю — нимфу глянцевых журналов, а ее — дурнушку из Пригова переулка.

Стол уже был накрыт и выглядел очаровательно. И салфетки были в тон тарелок, и дымящаяся картошка была посыпана укропом, и салат был полит майонезом. Как через вату вспыли в ушах знакомые рекламные призывы: "Мама… Вовочка… мама… кальве". Тьфу, черт!

Но вначале она поест. Она поест, а потом все скажет.

— Что будешь пить? Водку, мартини или сразу с шампанского начнем.

— Водку, мартини и шампанское, все смешать. И еще дай мне картошку, селедку с маминой подливой, и еще дай мне икры, ветчины вот этой со слезой и зелени… много.

— Оголодала, девочка, — счастливо рассмеялся Антон, ловко наполняя тарелку.

Они церемонно чокнулись — за твой партфоле, выпили — вначале по доброй русской привычке водку. Ох, так и обожгло! Жевательный процесс — один из основных в жизни, это ясно. На сытый желудок все страхи выглядят почти безобидно. Потом они еще раз выпили — за нашу любовь, еще раз закусили.