Нина Соротокина – Через розовые очки (страница 70)

Варина комната, в отличие от всей квартиры, была совершенно безликой, даже книг здесь не было — так… ошметки какой‑то детской литературы — сказки, стишки. Еще обширный шифоньер, письменный стол в одну тумбу и продолговатое зеркало в углу. Даша глянула на себя мельком, с опаской. Существо, которое ответило ей тем же испуганным взглядом, было не похоже ни на нее саму, ни на Варю. Ну и хорошо. Она теперь единая в двух лицах — третий вариант клонирования.

На диване было уже постелено. На подушке лежала шелковая пижама в цветочек. Диван был удобный. Даша переложила подушку так, чтобы телевизор не был в поле зрения, и как только Марина вышла из комнаты, тут же закрыла за ней дверь. Наконец‑то одна, можно передохнуть. Даша очень боялась, что Марина сядет рядом, еще, чего доброго, за руку возьмет. Сейчас Даше это было совершенно не по силам. Конечно, пройдет время, неделя–две, и ей придется с ними разговаривать. Должна же к ней хоть по капле возвращаться память. Что‑то она сможет "вспомнить", так сказать, извлечения из Вариных рассказов. Ах, как она сейчас корила себя, что так мало выведала у Вари подробностей ее жизни. Двойница дарила ей тряпки, заставила перекрасить волосы, выучила пользоваться косметикой, но не рассказала, где служит отец, в каком–таком журнале работает мать, какие у них привычки и обычаи. Трудность еще состояла в том, что откуси она себе язык, но назвать этого холеного "папой" — никогда! Даже обращаться к ним на "ты" она не могла.

Обед ей принесли на подносе: суп–лапша куриная, салатик из свежих огурцов, чай и очень вкусное печенье — хворост. Сейчас его редко готовят, а бабушка пекла. Вернее, не пекла, а варила в масле ромбиками нарезанное тесто. Даша поела, вытерла бумажной салфеткой рот и спросила вежливо у Марины:

— Простите, а где у вас туалет?

У Марины дрогнуло лицо, вздохом вырвалось: "О Господи!", хотелось крикнуть: "Варька, если ты нас дурачишь, то это жестоко!" Но она тут же взяла себя в руки, сдержалась, отвела в туалет, подождала, когда выйдет.

— Пойдем, я тебе все покажу. Вот здесь у нас ванная, здесь кухня. Когда врач разрешит, будешь здесь завтракать, а пока даже зубы чистить велено в постели. Больше по квартире разгуливать не будем.

— У меня еще к вам просьба. Вы не могли бы дать мне косынку или платок? У меня затылок мерзнет.

— Теплый? — не поняла Марина.

— Нет, шелковый какой‑нибудь, плешь на затылке закрыть.

Марина поторопилась выполнить просьбу дочери. Та завязала платок по–крестьянски вокруг шеи и не снимала его ни днем, ни ночью.

— Хочешь, я с тобой посижу?

— Нет. Спасибо.

— Может, тебе телевизор включить?

— Не надо.

— Но ведь скучно одной. Хочешь, я бабушку пришлю?

— Мне не скучно.

Даша говорила правду. Какая может быть скука, если ей так много надо обдумать и решить. Сейчас она сама себе телевизор. Газеты, книги, весь окружающий мир тоже упрятан в ее сознании. И в этой чащобе надо проторить тропинку. Нужен план действий — с этой мыслью она просыпалась, но в течение дня эта главная мысль рассыпалась на слова, и каждое слово мешало жить, как тесная обувь. "План" — это для тех, кто быстро соображает. И какие могут быть "действия", если голова временами не просто болит и ноет, а просто отказывается думать. Может она действительно что‑то забыла и теперь не может вспомнить? И вместо того чтобы придумывать, как выкарабкиваться из сложившейся ситуации, она начинала штопать свой прохудившийся мир, то есть метила словами воспоминания детства, перечисляла мебель в родном доме и в Приговом переулке, вспоминала темы своих курсовых. Использовала при это только существительные — сущее, никаких эпитетов и глаголов. Теперь имена… Отец — Фридман Клим Леонидович, мать покойная Ксения…

И тут же, не словом, а каким‑то пятном неопределенного цвета, в сознание влезало неприятное ощущение, вернее, воспоминание ее истового желания выяснить природу их сходства с Варей. Нас родила одна мать, твердила она тогда, мы сестры. Какими наивными казались ей теперь эти разговоры. И сознаемся, в ней жило подспудное желание обрести вторую мать — живую. И вот Марина рядом. Играй в свою новую судьбу. Но это была именно игра, не более. Представить Марину своей настоящей матерью было совершенно невозможно. Это было чудовищным, именно так, чудовищным предательством по отношению к той — покойной. Только она, уже истлевшая на кладбище была настоящей, а Марина — всего лишь подстава. От подобных мыслей было не просто тошно. Возникало знакомое чувство брезгливости и страха, сродни тому, какое она ощутила в бане, увидев рядом свою голую копию.

Вечерами семья собиралась в гостиной. Каждый приходил с какой‑то работой, которую, может, и не собирался делать, но имел под рукой. У Марины обычно это были тексты для редактирования, у Виктора Игоревича — газета, у Натальи Мироновны — грибная корзинка, в которой лежали предназначенные для штопки носки. Корзинка всегда была полной. И не потому, что в этой семье быстрее, чем в прочих, притирали пятки. Закон прост — если из какой‑то емкости ничего не забирать, то она полной и останется. Наталья Мироновна находила иголку с всунутой туда накануне ниткой, втыкала ее в натянутый на сгоревшую лампочку носок, говорила рассеянно: "Ни черта не вижу" и устремляла взор в телевизор. Его вроде бы и не смотрели, но и не выключали. Хочешь — смотри: кто, куда и зачем движется по улицам мира, а можешь вообще не обращать на них внимания.

Звук, чтоб не потревожить больную, приглушали. Но это была только дань подспудной деликатности, правда жизни брала своё. Диктора можно заставить говорить шепотом, а собственные страсти Соткины не могли унять. Они начинали спорить на приглушенных тонах, а потом кто‑то срывался и возвышал голос, чаще это была Наталья Мироновна. Марина не заставляла себя ждать, а там уже и папенька ввязывался. В основном обсуждали политические темы — война, Ельцин, безобразник генеральный прокурор, — но случались споры и на житейские темы. Один из вечерних разговоров показался Даше очень интересным, прямо скажем — открыл глаза.

Семья разругалась из‑за молодежной передачи "Акуна матата" — чтоб ей! Это когда подросток сидит в кресле и ниспровергает всё и вся, аудитория восторженно улюлюкает, а высокая комиссия взрослых и вполне уважаемых людей ненавязчиво и деликатно делает оценки.

— Да они же просто заигрывают с молодежью, — горячилась Марина. — В мое время быть проституткой — это же стыд, позор! А у этих морды наглые и все вокруг, кроме них, естественно, виноваты. А этому недоумку, современному Ромео, надо прилюдно штаны снять и по заднице всыпать. А комиссия слюни пускает.

— В тебе говорит советский педагог, — снисходительно басил Виктор Игоревич.

— И вовсе не советский, а просто педагог. Я вообще не понимаю теперешнего отношения к сексу.

— А я понимаю. У Советов не было секса. Отсюда ханжество, тупость и ранние аборты. И молодежь надо соответственно воспитывать. Человек — свободное существо, и имеет право жить так, как считает нужным.

— Демагог ты! Когда человечество перестанет соблюдать десять заповедей, оно вымрет. И еще я хочу сказать — свободный секс убивает любовь. Любовь — тайна великая, а не просто соитие!

"Во дают, — думала Даша. — Шестьдесят лет, а страсти как у двадцатилетних".

— Секс должен быть столь же естественен, как нужду справить! — уже в полный голос прокричал Виктор Игоревич, а Наталья Мироновна, умела старушка смотреть в корень, спокойненько так спросила:

— Что ж ты тогда дочку гнобил? — она мельком, с видом заговорщицы глянула на Дашу. — Ведь, почитай, из дома выгнал.

И сразу стало тихо. То есть они еще что‑то шелестели там за стенкой, подводили итоги, но уже ни слова нельзя было разобрать. Это, значит, их Варвара свободной любовью допекла. И теперь Даша в Варином обличье как бы блудная дочь. И ей все простили. Они хорошие люди, добрые люди, они пригрели ее, но имеет ли право Даша пользоваться их гостеприимством? Ответ один — нет.

Она выберется отсюда. Дайте только срок. Оклемается немножко и напишет письмо отцу. А дальше — ту–ту, только ее и видели. Но на квартире у Соткиных написать письмо еще труднее, чем в больнице. Ей необходим не только конверт. Надо как‑то выйти из дому. А как это сделать, если за ней следят неотступно? Забота в этом случае хуже подозрения. Но ведь можно и с другой точки посмотреть. Даше они рады. И вообще, все довольны. И главное, она здесь в безопасности, в кармане у Бога. Чье это выражение — про карман? Бабушкино? Неужели и правда память играет с ней в прятки?

Ночью Даша проснулась от горечи во рту. Приснилось что‑то ужасное. Она распрямила сведенные судорогой ноги. Нет смысла вспоминать кошмар, главное понять, чем он вызван. Какая‑то мысль неотвязно толклась, будоража сознание. Отец! Все эти недели она думала только о своей безопасности. А главная‑то беда с ним. Как она могла забыть о тайном соглядатае, который каждый месяц шлет отцу отчеты о ее, Дашиной жизни? Не письмо надо посылать отцу, а телеграмму. И немедленно! Завтра же! А там будь что будет. А может, отец уже сидит в ее комнате в Приговом переулке? Если, конечно, бандиты не добрались и до него.

Ах, эти Соткины! Наталья Мироновна даже к соседям забыла в гости ходить. Стоглазый Аргус, что сторожил несчастную Ио, меркнет перед неотлучной заботой семейства. Но Даше было за что и себя корить. Она сидит, как пришпиленная, в своей комнате, а здесь требуется совсем другая тактика. Ей давно надо было присмотреться к обстановке. Наверняка днем, когда мать и отец на работе, Наталья Мироновна отлучается в магазин. Может же такое случиться, что Марина хлеб забыла купить? Они стерегут Дашино здоровье, а она должна стеречь минуты и дождаться той, когда останется наконец одна в доме.