Нина Соротокина – Через розовые очки (страница 68)

— Дочь вас не узнала, — заметила огорченно врач.

— Когда я могу ее забрать?

— Да хоть завтра. По старым временам, я бы сказала — не торопитесь. Жизнь ее вне опасности, но пока ей показан больничный режим. Однако сейчас у нас горе, а не лечение. Лекарств нет, медперсонала мало, санитарки, можно сказать, вообще отсутствуют, эту обязанность по совместительству выполняют медсестры. А ей нужен уход. Возьмете домой, и она будет находиться под присмотром районной поликлиники. Только помните — обязательно лежать.

— А память к ней вернется?

— Всенепременно.

— Когда?

— А вот этого вам никто не скажет. Это может произойти в любой день. Побудительные причины могут быть самыми различными. Не волнуйтесь. Я видела и более серьезные травмы. Со временем все наладится.

Первое потрясение сменилось у Марины странным чувством, которое она пока не хотела себе объяснять. Не до того было. Кроме того, в новом ощущении было что‑то кощунственное, потому что это было ощущение покоя. Ей было безумно жалко дочь, и все материнское естество протестовало против подобной жестокости и несправедливости — ее кровинку, Вареньку — тупым предметом по затылку. Но при этом в душе росло чувство, которое можно обозначить как завершенность — конец пути. Ее девочка к ней вернулась. Варя прошла уже через предназначенные ей огонь, воду и медные трубы. Сколько раз она говорила дочери, что с судьбой нельзя играть в прятки, жизнь любит прямой взгляд. И в конце концов, жизнь покарала ее девочку и ее близких. И все, и хватит. Покричали, поругались, ну их всех. Цена наказания — опыт. И с этим опытом дочь поймет, что на свете у нее нет никого ближе родителей. А это такое счастье — быть нужным своему ребенку.

4

Не было у нее никакой потери памяти. Она все помнила. Вначале, правда, когда очнулась, никак не могла сообразить, где находится, но потом все встало на место, и даже лицо палача–шабашника нарисовалось, как живое. Теперь она лежала и размышляла, как ей себя вести. Мысли ворочались тяжело, как облепленные глиной ноги на грязной дороге. Душа ее, не та душа, что отлетает со смертью, а душа как вместилище мыслей, напоминала помойное ведро, наполненное сверхом. Вот такие у нас, Дарья Климовна, дела.

Чего она не знала, так это того, как попала в больницу. Спросить у лечащего врача Даша, естественно, не могла. Если начать вопросы задавать, то, значит, надо и самой отвечать, а потому игра в потерю памяти становилась бессмысленной. А так можно валять дурочку, пока хватит сил. В американских и бразильских фильмах нет более распространенной болезни, чем кома. Насморка нет, проказу победили, хирургическим путем заменяют тазобедренные суставы и само сердце, но редкий фильм обходится без комы, которая может тянуться годы — в зависимости от сюжета. К сожалению, ей кома не подходит. Раз она из нее уже вышла, то опять в нее впасть, с медицинской точки зрения, не имеет права. Эта та дверь, в которую дважды не входят. А вот потеря помяни — самое милое дело.

— Не надоело на мокром‑то лежать? — проворчала санитарка, вынимая из‑под Даши судно. — Все мимо прилила. Я одна, а вас вон сколько.

— Ей не велят вставать, — заступилась за Дашу больная у окна — Кристина.

— Ну и пусть себе лежит, — отозвалась санитарка. — Но до туалета‑то дотащится, не рассыпется, чай.

Даша отмолчалась, но потом, в тихий час, когда все спали после обеда, спустила ноги на пол и острожно сделала первый шаг, потом второй… Это было счастье — самой, без посторонней помощи справить нужду. Кажется, такая мелочь — унитаз, но сколько из‑за него приходилось переносить мук и унижений. Так бы и сидела в туалете всю жизнь. Хорошо, только мутит и голова кружится. Врач говорит — сильное сотрясение мозга. Еще бы его не сотрясти. Удивительно, что ее мозг вообще в черепушке остался.

Путь назад был труднее, пришлось отдохнуть, привалившись к дверному косяку. Теперь надо найти положение, при котором ломота в затылке постепенно затихает. Голова, конечно, сильно болела, но не так, что, мол, нет сил терпеть — пристрелите меня. Наверное, главная боль пришлась на то время, которое она валялась без сознания.

В палате лежали толстуха Мария Сергеевна с поломанными руками, Кристина с ожогом и старуха неизвестно с чем. Считалось, что у старухи тазобедренный, но сама она насчитывала у себя столько болезней, одна другой страшнее, что совершенно нельзя было понять, с чем именно она попала в больницу.

Мария Сергеевна, видимо, была хорошим человеком, родных и друзей у нее было, как у кролика, и все они носили в палату полные сумки вкусной еды. " От нашему стола — вашему" — кричала она, и очередной родственник нес к Дашиной тумбочке пирожки или фрукты. Кристине носил еду муж, экономный мужчина на возрасте. У него была большая розовая лысина и венчик волос на затылке такого нестерпимого рыжего цвета, что Даша готова была поручиться — подобный колер не мог появиться без вмешательства красного стрептоцида. Именно такой рыжины достигала бабушка, закрашивая свои седые кудри. Но бабушка не выглядела при этом смешной, более того, она не использовала в качестве одежды клетчатых панталон горчичного цвета и желтой рубашки. А этот клоун использовал. К своему удивлению, Даша со временем узнала, что Кристинин муж имеет ученую степень и преподает в каком‑то престижном институте. Старухе передач никто не носил, у нее и так была полная тумбочка еды и еще в холодильнике всякого добра почти полка.

Словом, в палате всегда толклись люди, а потом объявили карантин и стало тихо. Родственников Марии Сергеевны перестали пускать в больницу, и те, чтоб больная не зачахла от тоски, приволокли в палату телевизор. Пульт не слушался травмированных пальцев Марии Сергеевны, и потому она передала его Кристине. Смотрели все подряд, кроме "Новостей", "Времени", "Сегодня" и так далее.

— Ничего хорошего они не скажут, — заявила Мария Сергеевна, — а мне выздоравливать надо. Зачем мне от их информации валокордин пить?

— Я их тоже ненавижу, — согласилась старуха.

Кристина смолчала. Она, как поняла Даша, больше всего любила смотреть "Культуру", но это ей редко удавалось.

— Включи первую программу, там скоро мультики будут, — командовала старуха.

Кристина покорно щелкнула пультом. Вместо ожидаемых мультиков в палату вползло серое небо, подтаявший снег под унылым кустом.

— Вот здесь я ее изнасиловал и убил, — сказал плотный мужчина с сырым лицом, невозмутимо глядя на голую женскую ляжку.

Кристина немедленно переключилась на "Культуру", но старуха, которая помимо мультиков обожала всяческие ужастики, завопила, как обиженный ребенок:

— Оставь, оставь эту программу. Интересно. У… изверг!

— Вы в таком положении оставили труп? — вежливо поинтересовался следователь.

— Да.

— А почему вы голову отделили от тела и бросили отдельно.

— Не знаю.

— Тьфу на вас, — закричала Мария Сергеевна, — немедленно уберите эту гадость!

— Это не гадость, это жизнь, — обиделась за передачу старуха.

Но невзрачный зимний лесок уже исчез, лощеный молодой брюнет, нежно держа в руках жвачку, вопрошал с экрана — хотите взбодриться? — такая–сякая с деролом и морозной свежестью!

— Взбодрились уже, — проворчала Мария Сергеевна.

Даша перевела дух. В больнице она забыла бояться. Здесь хорошо, но покой не будет длиться вечно. Пора ей обживать новую ситуацию. Смотреть в глаза, как это… правде жизни. Если этот сюжетец не про нее, то где‑то совсем рядом. Ужас… валяться вот так в лесу голой! Что от нее хотят? Взять в заложницы. Видно, решили, что она местопребывание Фридмана сообщит. Не на такую напали! А если пытать начнут? Им не обязательно знать точный адрес. Их вполне устроит "почтамт, до востребования". Если написать Фридману, что его драгоценная доченька у них в руках, он немедленно примчится как полоумный.

На экране уже весело блажили молодые люди с татуировками на цыплячьих голых предплечьях.

Но сейчас‑то она в безопасности. Никто в больнице не знает ее имени. Значит, бандиты не смогут ее найти, даже если станут обзванивать все больницы. Ей надо опередить палача. Она напишет письмо отцу и уедет в его Калужский рай. Вот так! Только где взять денег на конверт? И вообще, как она может кому бы то ни было писать письма, если у нее потеря памяти?

Кристина добралась до своей "Культуры". Ах, как полезно сейчас знать, что ученые открыли 114–й элемент таблицы Менделеева. То есть не открыли, а создали. Он и жил‑то всего несколько минут… или секунд? Потом рассыпался. А ей какое от этого счастье? Был смешной анекдот: "Следователь Менделеев создал таблицу алиментов, которая вручается всем брачующимся. По этой таблице любой судопроизводитель в течение минуты может вычислить сумму причитающихся семье алиментов". Вот это действительно помощь обществу и конкретным людям. Окуджава запел. Хорошо…"Моцарт на старенькой скрипке играет…" Моцарту у нас не место, он такой молодой, беспечный, доверчивый…

Есть еще вариант. Рассказать все лечащему врачу. У нее умное лицо, она поймет. Понять то поймет, но тут же из самых добрых соображений позвонит следователю — больная заговорила! А видеть опять этого скользкого типа… б–р–р–р. И вообще, похоже, отец боится ментов не меньше, чем бандитов.

Несмотря на снотворные, засыпала Даша поздно. Лучшим успокоительным были бесхитростные рассказы старухи. Самой обыденной, безобидной теме она умела сообщить детективный оттенок. Считалось, что она рассказывает Кристине, хотя та не отрываясь читала роман в приличной, не современной обложке.