Нина Соротокина – Через розовые очки (страница 56)
— Где бумаги?
— Какие бумаги?
— Ты нам голову‑то не дури.
— Вы про те, что в сейфе? Так они там и лежат.
— Нет там ничего.
— Значит в этот сейф кто‑то еще заглянул.
— Кто же это мог быть? И кто о них вообще знал?
— Понятия не имею. Я вообще куриными тушками занимался, а к поставкам на железной дороге никакого отношения не имел. Я про БАМ говорю.
— Ах, ты про БАМ? Об этом ты лучше забудь. — И опять: — кто бумаги взял? Сдается нам, что ты именно их и прихватил. Сознавайся, гад, с кем торговаться хочешь?
Пистолетом давили сильно, синяк потом месяц держался. И все мат–перемат, словом, хороший мужской разговор.
Вначале про почку Фридман не поверил. Шестидесятилетних не берут в доноры. Но Лидия Кондратьевна, у нее головка хорошо работала, сказала рассудительно:
— Очень даже берут. У некоторых в двадцать лет почка ни к черту, а ты здоровый. И потом, мы не знаем, кто их заказчик. Не исключено, что им твой возраст как раз подходит. Но не в этом дело. Понимаешь, эти люди не убийцы. Они — как ты и я. Они просто хотят получить назад свои деньги. Если бы им нужна была именно почка, они бы отловили десять человек и среди них нашли то, что им нужно.
— Какие ужасы ты говоришь!
Лидия только фыркнула, мол, обычный разговор, и тут же сочинила план. Он, Фридман, должен отсидеться где‑то месяца три–четыре, а она за это время попытается выяснить, кто эти люди. Она потребовала фамилии поставщиков. Фридман вспоминал с трудом, фамилий было много, и всё безликие, Петровы да Сидоровы. Про поставки на БАМ разговор быстро погас. Мало ли куда можно продукт поставлять. Лидия записывала и морщилась, информация нулевая. Понравилась ей только кличка одного из поставщиков — Дедок. Фридман запомнил ее в связи с каким‑то делом, а сейчас она наружу и выскочила.
— Это уже что‑то. В уголовном мире клички куда больше в ходу, чем имена.
— Тоже мне, знаток уголовного дела!
— Знаток не знаток, а связи имеем.
Словом, Лидия помогла дельным советом. И потом, когда думаешь не только о себе, голова лучше работает. В последние дни все его мысли были заняты дочерью, и уже лежа на верхней полке и прилежно рассматривая пробегающие мимо поля и перелески, он попытался заглянуть вперед — три месяца пройдет, а что дальше? И какого он, собственно, черта едет в Орел? Ну, друг, … Ну, старый друг… Сейчас, как все прочие, без работы, живет садовым участком. Зачем он будет вешать на шею Борьке Обросимову свою расхлюстанную судьбу? В Москве думалось, будет хоть на первое время где переночевать, потом осмотрюсь, сниму угол, найду работу… Но если Борька не может найти работу, то с чего он ее найдет? И чем он особенно хорош, этот город?
Для усталых нервов ему нужен не город, а деревенский дом на околице, молоко в крынке, сон на сеновале. И еще… в своем отчаянном положении он хочет слышать, как падают в траву переспелые яблоки и видеть, как, задевая за еловые верхушки, скатывается за горизонт солнце.
Не предупредив проводницу, он тихо сошел на полустанке, где задержали из‑за ремонтных работ поезд. И пошел, как в сказке, куда глаза глядят. И все случилось. Сыскалась в мире бабушка Настя, опрятная говорливая старуха. Несколько покосившийся дом ее стоял не на околице, а в середине тянувшейся вдоль высокого берега деревни. Фридман задержал взгляд на ее доме из‑за огромной, яркой рябины в палисаднике. Так и застыл с открытым ртом. Из‑за соседнего щелястого забора выглянула девочка — редкозубая, нос кнопкой, волосы — лен, словом, все, как надо.
— Кто в этом доме живет?
— Бабушка Настя с козой, — быстро ответила девочка, потом сморщилась, пропела: "Лохматый — пойди покакай, лысый — пойди пописай", — убежала.
— И пойду, — согласился лысый Фридман.
От добра добра не ищут, здесь и надо было жить. Большая часть домов в деревне уже была перекуплена городскими, и они трудолюбиво возводили на своих участках новые жилища. Бабушка Настя относилась к новостройкам скептически:
— Поменяли крестьянство на дачников. Сейчас городские здесь все застроят, разведут цветники. А кто будет пшеницу–картофель производить? Кто будет народ кормить? Европа?
Фридман вздыхал сочувственно. Бабушка Настя была бедна и стара. Каждый вечер она вспоминала о том, что смерть–околеванец на подходе. Смерти она не боялась, но очень жалела нажитое добро. Детей у старушки не было, но имелась орда племянников, которые работали в соседнем совхозе. Племянников кроили по одной выкройке, все они были голенастые, горластые и всегда под хмельком, но не так, чтоб падать, но чтоб видеть сущее через некую линзу, которая хорошее увеличивает, а плохое уменьшает до минимума. Каждую неделю кто‑нибудь из них приезжал по бездорожью на мотоцикле, привозил хлеба белого, масла подсолнечного и импортного печенья, до которого старушка была большая охотница, и она, в свою очередь, нагружала сумки родни яичками, творогом, яблоками, репой…
Племянники уезжали, а баба Настя заново переписывала записочки — кому что пойдет после ее смерти. И волновали не коза, молодая и дойная, не куры, забьют всех этих дур, туда им и дорога, а чашки дулевского завода синие с золотом. "Разобьют ведь, паршивцы. Я‑то их берегла, только по праздникам доставала, а молодежь сейчас такая, что никакого уважения к вещам". Кроме этих чашей и темной иконы Николая Угодника в избе ценностей не было.
Постояльцу баба Настя была рада, лишних вопросов не задавала, жили душа в душу. Так и вплыли в первые заморозки. Теперь на вопрос: А долго ли жить у меня будешь, мил человек?" Фридман отвечал уклончиво. Виной тому был разразившийся в стране кризис. Старенькое радио каждый день сообщало новые и крайне неприятные подробности о разорившихся банках, ограбленных вкладчиках, крутых разборках. Ясное дело, денег у населения сильно поубавилась, а при такой ситуации бывшие поставщики не только не отвяжутся от его почки и глаза, но могут потребовать для пересадки само сердце. Им теперь живые деньги позарез нужны. А значит, жить ему у бабы Насти не три месяца, а тридцать три года.
Два раза в месяц Фридман ездил в Калугу на Главпочтамт. Лидия писала исправно. Без этих писем он, право слово, сошел бы с ума. Иногда просыпался ночью, от ужаса душа съеживалась, как сушеная груша. Только бы сволочи не нашли его дочь! Им поди все равно, какую почку клиенту предложить. У Лидии хватало ума начинать свои корреспонденции со слов о Дашке: учится, работает, живет в Приговом, всё нормально. Дальше обычно шли призывы к бдительности: "Сиди тихо и носа не высовывай, весь бизнес в Москве трещит по швам". О себе ничего конкретного не сообщала, но ясно было, что и ее дела под угрозой.
Ноябрь коротали за разговорами. Телевизор у бабы Насти был плохонький, картинка мутная, но голос диктора звучал внятно и нахально. А пошли вы все на….
Хорошо, что хватило ума накупить в Калуге книг. Фридман грузил их в сумку, как дрова, дома разберусь, главное — не брать яркие глянцевые обложки. У старика, который торговал сантехнической мелочовкой, резиновым клеем, бумажными лентами для проклейки окон и прочей убогой ерундой, он приобрел Диогена Лаэртского, издания 79 года, в книжном магазине купил беллетристику издательства Терра и Олма. Ну и дурацкие названия у этих издательств! Рука не ошиблась, выбрала что следовало. На этажерке бабы Насти хозяйски разместились Кант, Достоевский с рассказами и повестями и вышеупомянутый Диоген. Всю жизнь Фридман мечтал разобраться с наукой философией, теперь вот, как в анекдоте, есть место и время.
Платон о благе и зле говорил: " Конечная цель заключается в том, чтобы уподобиться Богу. Добродетель довлеет себя для счастья. Правда, она нуждается в дополнительных средствах — и в телесных, каковы сила, здоровье, здравые чувства, и в сторонних, каковы богатство, знатность и слава. Тем не менее и без всего этого мудрец будет счастлив". Вот так‑то!
Фридман читал запоем, но стоило ему поднять от страницы глаза, как хозяйка говорила:
— Ну хватит, пора чай пить. А то очень умным станешь, а это не к добру.
И старушка права, большие знания — большая печаль.
Пить чай, это значит, она будет говорить, а он слушать. Баба Настя любила рассказывать. Но при этом — никакого тебе народного говора, никакой деревенской мудрости и основательности Арины Родионовны. Да и не рассказы это были вовсе, а длинные, необычайно подробные и вязкие бессюжетные повествования. При этом они обладали явно лечебным качеством, сродни гипнозу. Начнет, например, рассказывать, как прошлой осенью крыс травила, необычайно урожайный был год на крыс, и повадились они таскать зерно из мешка на терраске, и вспомнит вдруг маму, которая была необычайная аккуратница, зерно хранила в амбаре, и крысы его обходили стороной. В амбаре и гречу хранили, а мама готовила гречневую кашу как никто. Баба Настя тоже сготовила бы как надо, но где взять чистую гречу? В ней сейчас полно черненьких. Раньше, когда Бодулай гречу возил, она была всегда чистая, зернышко к зернышку, а Пашка–дурак, новый продавец, что ему предложат, то и берет. В прошлом месяце ему макароны подсунули — труха, и еще говорят люди, что он не только водку, но и уксусную эссенцию водой разбавляет, такой вот жук навозный.
Фридман блуждал в этих подробностях, совершенно терял нить разговора и дремал уже не над чашкой, а прикорнув на диванчике, и только поддакивал в нужных местах. Но баба Настя не давала ему заснуть в полную силу, главный сюжет опять всплывал из недр сознания, крысы вырывались наружу и бросались к зерну на терраске. Словесная вязь начинала плестись сначала уже с другими подробностями, где вместо покойной мамаши выступала зловредная соседка Клавка, которая одолжила банку трехлитровку на день, да так и не вернула.