Нина Соротокина – Через розовые очки (страница 54)

Если он спросил про телевизор, следовательно, он и сам его смотрит. Значит, живет в человеческих условиях. Хотя, телевизор не показатель. Сейчас и в чуме телевизор смотрят. И вопросы отец задавал какие‑то дурацкие, не по делу. Например, спросил, где она встречала Новый год? Отца, конечно, можно понять. Новый год — это традиция, воспоминание о светлой жизни в своем доме. А что ответить? Да нигде она его не встречала, сидела у телевизора и смотрела глупейшую передачу — старые песни на новый лад. Но она зачем‑то сказала, что была у соседей, и было очень весело. Слово "весело" само втиснулось в текст.

Но рассказывая про Новый год Даша не лукавила, потому что действительно случился в ту пору настоящий праздник. На Рождество Полозовы организовали детскую елку и пригласили Дашу. Она, правда, не ребенок, но праздновать каждому приятно. Накормили до отвала домашним печевом, обогрели и все спрашивали: нравится вам? Даша отвечала восторженным — да!

Родители постарались на славу: соорудили из коробки из‑под телевизора вертеп, представление разыгрывали куклы на нитках. Над марионетками трудились образованные люди, угадывалось не только знание русской иконы, но и влияние живописи немецкого Возрождения. Дева Мария была рыжеволоса, в платье синих и красных тонов. Негр–волхв тоже очень удался.

Дети были потрясены, сидели не шелохнувшись. Вертеп — это не телевизор, здесь все живое. Потом хозяйка Марья Полозова стала задавать вопросы, мол, какой сегодня праздник? Здесь дети были единодушны — ёлка! "Ёлка и еще…?" — упорствовала Маша. "Рождество", — выручил всех юный Полозов. "А кто сегодня родился? Ваня, ты молчи, — приказала она сыну. — Чей сегодня день рождения?" После долгой заминки мальчик в бархатном сюртучке, словно срисованный со страниц Толстовского "Детства", тоненько пискнул: "Христос". Но Марье и этого было мало, она продолжала задавать вопросы. Родители толкали детей в бок — ты же знаешь, отвечай, я тебе рассказывала… В конце концов, взрослые ответили на все вопросы сами, сели за взрослый стол и под водочку с селедочкой принялись сетовать на плохое религиозное воспитание детей.

— Что вы хотите, если все педагоги потомственные атеисты?

— А у нас в детском саду…

— Я твердо решила отдать Валерика в православную школу. Там замечательный учитель по математике. У них уже с четвертого класса учителя по специальностям неустанно заботятся, чтоб дети поступили в институт.

— Что ты, Катерина, плетешь? Разве это главная забота православной школы?

Дети меж тем устроили опасную возню. Кто‑то подрался, одна девочка чуть не повалила елку, другая уже собралась плакать, недосчитавшись конфет в подарочном пакете. Родители как‑то разом поднялись и активно, весело, напористо принялись развлекать своих чад, пополняя между делом их религиозное образование — тут и стихи, и шарады, и песни под гитару. Славный был вечер.

В разгар веселья Марья спросила шепотом у Даши:

— Ты Полозова не видела?

Не видела, и никто, оказывается, не видел. Полозова искали всем миром, но так и не нашли, и только когда гости разошлись, Даша обнаружила пропавшего соседа у себя за шкафом. Он лежал на тахте и с упоением читал книгу в яркой обложке.

— Борис Васильевич, что вы тут делаете? — Даша в себя не могла прийти от смущения, но сосед не понял сложности ситуации.

— А… Дашенька, — он потянулся, потом сел. — Разошлись, наконец? А я, знаете ли, обалдел. Я вообще детские праздники плохо переношу. А здесь еще разговоры — тю–тю, сю–сю… религиозное воспитание… Ладно Машка, она верующая и всю жизнь такой была. А я тут зачитался, знаете…

На пестрой обложке черными буквами — "Гитлер и его фельдмаршалы", и опять Даша подумала, а не антисемит ли Полозов? С одной стороны смешно — спрятаться от детского визга и читать про Гитлера, а с другой… А что с другой‑то? К своему стыду, Даша должна была сознаться, что у нее тоже плохо с религиозным воспитанием. На половину Марьиных вопросов она не знала ответа. А ведь получает гуманитарное образование. Думать про Полозова, кто он такой, антисемит или не антисемит, это просто подло, тебя накормили, напоили. И чем, собственно, фельдмаршалы Гитлера хуже, чем наши Ворошилов или Берия? И что же, все это отцу рассказывать?

И вообще забыть надо про детский праздник. Этим ли сейчас забивать голову? Куда больше будоражил вопрос — кто этот верный человек, который тайно сообщает отцу о ее жизни? Вначале она решила, что это кто‑то из соседей. Отец заплатил этому господину или госпоже X, и она аккуратно отчитываются перед Фридманом в письмах. К чести Даши, скажем, что подобное предположение заняло у нее минуту, не больше, а потом она отмела его как вовсе негодное. Не мог отец доверить ее жизнь новому человеку, будь он хоть трижды честный. Этот соглядатай должен был принадлежать прежней жизни. Странно только, что Даша его не знает.

И еще корила себя Даша, что не спросила у отца про старую телеграмму из города Котьма. Куда ехала мать, если была на сносях? Уж наверняка отец это знал. Но если спросишь про Котьму, то надо непременно объяснить, с чего это она вдруг заинтересовалась этим городом и зачем рылась в его письмах. Но разве это объяснишь в двух словах, да еще по телефону? Главное событие ее одинокой жизни — встреча с Варей, тоже пришлось скрыть от отца. Расскажи она, Фридман всполошится, вообразит себе невесть что. Об этом по телефону не говорят. Написать — другое дело. Какое счастье, что у нее теперь есть отцовский адрес.

Но после мучительных раздумий Даша поняла, что и писать про Варю она не будет. Одно дело, если бы они обе явились в дом и предстали перед Фридмановскими очами — вот мы, чудо природы, давай вместе искать ответ. Но совсем другое дело задавать вопросы издалека. Как бы хорошо все Даша ни объяснила на бумаге, у отца может создаться впечатление, что дочь ему не доверяет, более того, подозревает в чем‑то покойную мать.

А потому и про визит в родной дом к банкиру Петлице Даша тоже не сказала отцу. И уж тем более не упомянула, что оставила их квартиросъемщику свой номер телефона. О последнем, как о полной безделице, Даша и думать забыла.

А Петлица не забыл. Более того, он записал Дашин телефон в свою книжку, вдруг потеряется квиток, на котором девица нацарапала свои циферки. А так случилось, что циферки эти были для банкира залогом спокойной жизни.

11

— В Котьме, значит, ты родилась, — сказала Варя глухо, внимательно рассматривая выцветшую телеграмму. — С ума съехать. Сколько же этой бумажке лет?

— Столько же, сколько нам.

— Разве может город носить такое название — Котьма?

— Может, это не город, это поселок. Я в атласе его название нашла. Ярославская область, стоит на реке Сухона. Возраст — старше Москвы, — в Даше заговорил исследователь. — Мать попала в эту Котьму случайно. Я же тебе говорила. Ее сняли с поезда.

— Но согласись, что это странно — начать рожать в поселке с таким смешным названием, — Варина рука потянулась к семейному альбому.

Старые фотографии рассматривали прилежно и сосредоточенно. Даша почему‑то шепотом, словно надо было таиться от стен и самого этого времени, давала пояснения — это родители до свадьбы, а это сразу после моего появления на свет, вот здесь отец в форме, на сборах, кажется, погоны он не любил. Это дядя Николай из Ульяновска, а это бабушка покойная, а дальше всё — костюмированная мама. Варя вернулась к свадебной фотографии. На ней отец выглядел эдаким удальцом, сами собой угадывались закрученные кверху усы и кольт за поясом, а мать была — сама женственность, несколько сладковатая и томная.

— Здесь ты на нее не похожа, — сказала Варя, — а вот здесь похожа.

Она ткнула пальцем в глянцевую, большого формата фотографию. Мать смотрела прямо в глаза, улыбаясь весь рот. Волосы свои, не парик, нарядное платье немецкой крестьяночки, гордо упертая в бок рука.

— Если я на нее похожа, то и ты похожа, — рассудительно заметила Даша. — И характер у нее больше твой, чем мой. Здесь мама выглядит такой задиристой.

— Ну не знаю. По–моему я вовсе не задиристая. И потом ты не видела фотографию моей Марины. По–моему я на нее тоже похожа.

— Ну так принеси. Я давно жду.

— Ну дак принесу, — передразнила ее Варя. — Когда люди живут вместе, они всегда друг на друга похожи — жестом, взглядом, голосом и манерой говорить. А фотография часто совсем не передает облика человека. Вот если бы они были озвучены, снабжены живым человеческим голосом… И вообще, эта Котьма у меня из головы не идет.

Даша посмотрела на нее искоса. Что‑то она сегодня совсем на себя не похожа. Упакованная в свои минималистические одежды с сухой фактурой тканей, Варя обычно была уверенной, застегнутой, захлопнутой, а здесь вдруг размягчилась и заговорила совсем другим голосом. Это было так же странно, как если бы она вдруг запела. И уже прощаясь, на бегу, она бросила:

— Вообще- то у меня есть одна идейка. Выясню кой–какие подробности, тогда и расскажу.

В следующий свой визит Варя обнародовала вышеозначенную идейку. Идея имела имя — Элла Викентьевна Расточина. О, господа хорошие, какой только экзотический бизнес не увлекает сердца в наше смутное время! Правда, может быть столь значительный термин здесь неуместен. Бизнес — это нефть, банк, чиновничье кресло или рекет. А делопроизводство Эллы Викентьевны было сродни рукоделию, но рукоделию столь искусному, что заслуживало самой высокой оценки. Даже самому невзрачному заказчику, судьба которого напоминала скучнейший пейзаж, скажем, брошенный и забытый в нечерноземных хлябях сарай, она умела угодить, пристроив рядом небольшую усадьбу с парком и прудом. Раскроем карты — речь идет о составлении родословной.