Нина Соротокина – Через розовые очки (страница 52)

— Ты про замужество?

— Я про того, кто меня будет содержать. Сколько бы я ни зарабатывала, самой мне собственные запросы никак не удовлетворить.

— Наговариваешь на себя. Ну зачем ты так?

— Как?

— Как куртизанка.

— А я и есть куртизанка, — Варя нащупала на стуле сигареты, закурила, шумно выпуская дым, потом устроилась поудобнее.

Оказывается, у нее есть жених. Зовут Антон. Впрочем, женихом он сам себя называл, Варя на этот счет другого мнения. А Марина (это она о матери), говорит, что они "дружат". Именно что — дружат. Антон в постели никакой. А форсу! Клянется в любви на шекспировский манер. Обожает говорить страстные речи. Подлавливает ее на улице, дарит розы и все говорит, говорит. Полное ничтожество. Не яппи.

— Кто‑кто?

— Яппи — это современные молодые, деловые люди на западе. И не забивай себе голову. Тебе этого не надо.

— Зачем тебе яппи, если ты в России живешь?

— На России свет клином не сошелся. У нас тоже есть яппи. Просто они иначе выглядят. Не так, как Антон. А он ничтожество. Квартиру ему отец купил, мама одела, тетя научила книжки читать.

— А кто он по специальности?

— Был какой‑то там инженер. Теперь холодильниками торгует. А может моечными средствами. Не важно.

— Ты не хочешь связывать с ним судьбу, потому что не любишь его?

— Слушай, дай пепельницу, — Варя с яростью затушила окурок. — Да не знаю я! Люблю — не люблю… Если любовь когда‑нибудь явится, я буду бороться с ней как с болезнью. Любовь отнимает у человека силы.

От столь неожиданного заявления Даша только охнула и села в постели, пытаясь рассмотреть в темноте Варино лицо, а потом спросила первое, что пришло в голову.

— А зачем тебе силы? Для счастья?

— На свете щастья нет, — отозвалась Варя, прошипев буквой "Щ." — А силы мне нужны, чтобы жить. Это я давно поняла. Натура у меня такая, что выжить я могу только сильной. А если вдруг стану слабой, то просто исчезну, растворюсь во вселенной. А Антончик мой все норовит меня заарканить, чтобы потом ноги вытирать. Будет о меня вытирать ноги и конючить: " Ты меня любишь?.. Нет, ты точно скажи." Он совсем не такой, каким хочет казаться. Он романтик. Он никогда не разбогатеет, но будет обещать, обещать, и при этом верить, что его обещания сбудутся. Он пустое место, и его романтика мне поперек горла. Вот ему, — изящная рука сложилась в фигу, полированный ноготь блеснул, как кинжал.

— А мне нужна именно романтика, — Даша не за себя заступалась, а за неведомого Антона, жалко вдруг стало этого дуралея с розами.

— Помоги Бог… Есть, конечно, в мире определенный процент мужчин, для которых одежды Ромео впору. Но я таких не встречала. Мой батюшка, например. Он меня с собой в туристические походы брал. Присмотрит смазливенькую, и в кусты. И уж не мальчик был.

— Ты что, подсматривала за ним?

— Специально не подсматривала, но когда само в глаза лезет… Ночь, палатки. Проснешься, а отца нет рядом. Пойдешь его искать. Словом, он обманывал мать по–черному. Поэтому я не переношу, когда он мне читает морали. И заметь, бабники в семье самые отчаянные моралисты. У него даже имеется теория на этот счет, правда, он не сам ее придумал. У мужчин, видишь ли, есть ген неверности. Ген этот очень стойкий, цивилизация и мораль на него не оказывают никакого влияния. Это инстинктивное желание покрыть как можно больше женщин. Ну, чтоб вывести потомство. Инстинкт этот идет еще о обезьян или от первобытного пещерного человека. Я вообще‑то не верю, что люди произошли от обезьян. Желание раскидывать семя по свету у мужчин скорее от одуванчиков. Природа, вся природа — цветы, растения, стрекозы, минералы, люди — создана по одной формуле. Был создатель, был. Это видно невооруженным глазом.

— Как странно ты говоришь! Что же получается — любви вообще нет?

— У тебя будет. Поэтому хочу предостеречь. То, что у тебя связано с высшим напряжением сил, со слезами, томлением, мучительными и сладкими воспоминаниями — как он мне руку вот сюда положил, как в висок дунул, чтоб прядь волос распушить и так далее, словом, весь этот пасторальный бред, для мужиков что пописать. Правда, если он эстет, он захочет, чтоб унитаз был золотой, а плитка на стенах импортная и самого высокого качества. Справил нужду, отвернулся к стене носом и захрапел.

— Я не могу этого слушать, не могу!

— Просто у тебя опыта маловато. А у меня было. И сейчас надо решить, кому отдать пальму первенства — Жорику или Митричу.

Даша рассмеялась.

— Что это за кликухи такие?

— Это я их так зову. Но вообще‑то они вполне респектабельные люди. Жорик на нефти деньги сделал. Когда‑то в юности сидел. Говорит, что по диссидентским делам. А я думаю — проворовался.

— А второй? Этот… Митрич?

— Этот эстет. Этот своими руками карьеру сделал. Начал с того, что матрешками на Арбате торговал. Знаешь, Ельцин в Горбачеве, в Горбачеве Брежнев… Потом банк. Деньжат он за бугром накопил выше крыши. А теперь при кризисе, когда банк вот- вот прикроют, не будет же он свои кровные деньги вкладчикам раздавать. Поэтому надо собирать монатки. Ты бы кого выбрала?

— А Жорик — какой он внешне? — нерешительно спросила Даша.

— Как паровоз, плотненький такой, очень любит рубашки с короткими рукавами. Руки у него красивые. Их даже где‑то лепили. Представляешь — отдельно руки. Он со скульпторами знался. И главное украшение — не только рук, но и всей личности — часы. Он просто помешан на дорогих часах.

— А лицо?

Варя задумалась на мгновение.

— Умное. Впрочем, все мои мужики на одно лицо. Даже у Антона лицо умное, но нервное. Иногда доорется до тика. Он очень этого тика стесняется. Его в детстве коза боднула. И теперь вот здесь, у губы, шрам. Обычно шрама не видно, но когда он бесится, шрам краснеет. У него большой палец с таким характерным утолщением, и ноготь положен не вдоль, а попрек. Я его руки ненавижу!

— При чем здесь руки, — в сердцах воскликнула Даша. — У моего бывшего руки как руки, а лицо, как у дурака.

Она ожидала, что Варя скажет — вот и правильно, что бывшего, такого давно пора бросить, но та промолчала. И молчала так долго, что Даша подумала было — спит, но Варя вдруг открыла глаза и спросила бодрым, деловым тоном.

— Вот ты говоришь, что мы сестры. И не ищешь никаких доказательств. Почему?

— А где же я могу их найти?

— Во–первых, надо узнать, что это за место… Ну то, откуда твоя матушка посылала телеграмму. Ты, помнится, говорила, что у твоего Клима Фридмана все старые письма в сохранности.

— Здесь очень много "но". Совершенно неизвестно, сохранилась ли эта телеграмма. Потом, отец мог забрать все письма с собой.

— В бега не берут старые письма.

— Положим. Если отец не забрал их с собой, то они лежат в нашей старой квартире, а там живет чужой человек.

— Ну и хрен с ним, с чужим человеком. Пошла и взяла.

— Отец не велел мне высовываться из окопа.

— Один раз можно, — Варя засмеялась. — За один раз снайпер не поймает. Хочешь, я пойду. Я не боюсь.

— Ну что ты! Совсем чужой для тебя дом. Я тоже не боюсь. Чего мне бояться? Да и потом, я этого Петелькина… нет, Петлицу, племянника Лидии Кондратьевны, и не видела никогда. Ну а дальше что? Положим, я найду старую телеграмму.

— А дальше придумаем, что делать. Главное занести ногу, чтоб сделать первый шаг. А уж потом найдем место, где ее поставить.

Даша вдруг поняла, что сосед давно уже не кашляет, угомонился, и ветер за окном приутих, снежинки так и липли к стеклу. И вообще трудно было понять, Варя ли ей сказала про занесенную ногу или внутренний голос, вводя в сон, нашептывал в ухо свои размышления по поводу будущего.

9

Банкир и бизнесмен Шурик Петлица оказался долговязым молодым человеком со светлыми рассыпающимися волосами, близорукими глазами и с таким значительным носом, что невольно вспоминался Киплинговский любопытный слоненок той поры, когда он еще не побывал в пасти у крокодила. А в общем, приятный и улыбчивый юноша.

— Здрасте, — сказал он Даше, не приглашая ее войти.

— Я — Даша Измайлова, — торопливо пояснила она. — Я живу в этой квартире. Вернее, не живу, а прописана здесь. Мне нужно забрать кой–какие вещи. Извините меня, пожалуйста. Отец не договаривался, что я могу зайти, но возникли непредвиденные… словом, крайняя необходимость.

— Да? Вот как? Непредвиденности, говорите… — выпалил он скороговоркой, впуская гостью в квартиру, потом выглянул на лестничную клетку, пытливо всмотрелся в полумрак, словно Даша была шпионом и могла привести "хвост", и только после этого осторожно прикрыл бронированную дверь. Ключ в замке хрустнул, словно больной сустав. "Как в бункере, — подумала девушка, — наверно немалые деньги заплатил за эдакое заграждение".

Она стояла в знакомой с детства прихожей и боялась осмотреться. Запах чужого жилья забивал нос, глаза и уши, словно вода в реке, когда ныряешь на глубину. Ее квартира занята новым вражьим миром, но Шурик Петлица в этом не виноват. Он только солдат в хищной армии предпринимателей.

— А как я могу быть уверенным, что вы именно Даша Измайлова? Простите, мы ведь не знакомы. А сейчас такое время, знаете…

— Знаю. Я документы могу показать. Вот.

Он долго и внимательно изучал ее паспорт, фотографию сверил, хотел посмотреть прописку, но Даша ловко выдернула документ из любопытных рук. Неприятный тип. Она бы не удивилась, если Петлица, словно таможенник, решил заглянуть ей в сумку на предмет — не принесла ли она с собой взрывное устройство.