Нина Шамарина – Синица в небе. Сборник рассказов (страница 2)
Но внезапно и неожиданно они разбогатели. Гасились (проще сказать, выкупались) облигации внутреннего трёхпроцентного займа 1956 года, на что никто и не рассчитывал. Те, кто их приобрёл когда-то (часто не по своей воле), давно махнули на них рукой, если ещё живыми оставались. Когда Тамара была маленькой, они с подругами часто играли в эти облигации, выглядевшие солиднее настоящих денег. Но вот поди ж ты! Те, что нечаянно у мужа сохранились, обернулись для молодожёнов ста пятьюдесятью рублями. Деньги огромные, деньги неслыханные! И решили молодые машинку купить, непременно с ножным приводом. Ручные-то машинки Тамара не уважала: велика ли мудрость – крути ручку, да крути! Это уж совсем недоумком надо быть, чтобы её не освоить.
А на дворе меж тем семидесятые, если кто помнит, – всё в дефиците, а если что выкинут, в очереди полдня, а то и полгода простоишь, смотря за чем. Но не роптали, кто ж знал, что по-другому бывает?!
Поехали Тамара с мужем на Кутузовский проспект. Там на пересечении с Дорогомиловской улицей магазин «Свет»: люстры великолепные, которые сто̀ят, как самолёт, в том смысле, что их на зарплату купить невозможно. Но вдруг им сегодня повезёт, и что-нибудь недорогое, но миленькое выбросят, тогда прикупят к машинке в довесок, себе на радость: деньжищи-то огроменные в кармане. Тамара, пока ехали, несколько раз – бровки домиком – на мужа посматривала: не потерял бы деньги-то!
А почему именно на Кутузовку?
Вы за грибами ходили когда-нибудь? Иногда входишь в лес и сразу понимаешь: грибной! По запаху, по берёзкам и елям, по тонкой шелковистой траве, даже по паутинкам: если паутинки по лесу висят, значит, ветра в этой глуши нет, а грибы ветра не любят.
Так раньше и за покупками ездили: сначала в «подозрительные» места, где нужная вещь может быть, потом уж во все остальные. Удачей считалось, если вокруг магазина очередь кругами – значит, дают что-то стоящее.
Так что в «Свет» не случайно забрели: на люстры полюбоваться, на торшеры рты поразевать. А тут, вот уж повезло! Как раз машинки швейные и продают! Как по заказу. Народу немного, человек семь всего. Такого везения у Тамары Ивановны ни до, ни после не было за всю жизнь. Только рано радовалась! Машинок всего пять. Но в очередь всё равно встали. Любимое слово: «вдруг?» Тогда-то люди чаще в чудеса верили. Может, от того, что машину швейную без очереди купить – чудо?
Да вот ещё докука: каждую машинку продавец очень тщательно проверяет, строчит на ней, весьма ловко. А очередь любуется – шоу, сейчас бы сказали. В машинке функций – видимо-невидимо: шьёт ровной строчкой, обмётывает – этого хватило б с лихвой. А она ещё и вышивать «умеет», но не только так, как на маминой машинке – ришелье, без лапки прижимной – сложно. А здесь пластмассовый регулятор повернёшь – одна вышивка, еще повернёшь – другая! И все-все функции продавец проверяет. Все ждут, и Тамара Ивановна тоже ждёт, терпит, довольна даже.
Вот одну машинку продали, вторую… и впервые хочется Тамаре, чтобы очередь не двигалась, потому что чем их черёд ближе, тем мечта дальше. Вот уж третью продавец проверяет. Проверяет-проверяет… сбоит машина…
Минут сорок продавец бился – нет, говорит, брак, отправлять будем поставщику. Ещё одно сердце ход пропустило, у той женщины, что пятой стояла. Тамара с мужем и не надеялись почти, а та уверена была, что купит.
И не выдержала она, рукой махнула и ушла. А Тома вздохнула тихохонько, боясь удачу спугнуть, мечта на шажочек к ней придвинулась.
Прехорошенькая душистая дама в каракуле продавца спрашивает:
– А «Веритас» вы не ждёте?
Только сейчас Тамара сообразила: те, что в продаже – «Подольск», как мамина, только посовременнее, помодерновее. На «Веритас» Тамара и не рассчитывала, понимала, что на такую даже денег от облигаций, что в два раза больше её зарплаты, всё равно не хватит, и убедила себя, что «Веритас» ей ни к чему.
Здесь самое время оставить Тамару Ивановну грезить о швейной машинке, будь то «Подольск», «Веритас» или даже «Зингер», чтобы задаться вопросом: как в те времена, о которых ведётся рассказ, узнавали – какая машинка лучше, какая хуже? Никакой рекламы не было, только «сарафанное радио». Удивительно, но раздражающая, назойливая, всем надоевшая сегодняшняя реклама, получается, нужна?
Но снова вернёмся к Тамаре и её мужу. Надо заметить нечто очень важное: Тамара беременна, на восьмом месяце. Март в тот год был снежный, вьюжный, и Тамара в вышеупомянутой шубке из искусственного меха, в шапке-ушанке, какие у всех – и мужчин, и женщин. Несколько позже на машинке, о которой сейчас только мечтает, Тамара сошьёт себе ушанку из меха енотовидной собаки. Как она гордилась этой шапкой! Самое главное, что подкладку всю прострочила-простегала, ну как ватное одеяло, помните? Да и подкладка была не из подкладочной ткани, а из обрезков, оставшихся от ранее сшитого ею на заказ платья из натурального шёлка. Сейчас никого этим не удивишь – и у пальто, и у рюкзаков подкладка может быть с любым растительным рисунком, любой расцветки, а тогда изнаночная сторона меховой шапки не просто персикового цвета, а в розовых и коричневых цветочках – революция!
Продавец, меж тем, отвечает:
– Ну вот, теперь вам «Веритас» подавай!
И не грубо так сказал, не по-хамски, но душистая дама, помявшись в нерешительности, развернулась даже уходить, но осталась. Синица в руках, знаете ли, для многих важнее, чем журавль в небе. Каждый в очереди горестно вздохнул: «Эх!», и руками в душе всплеснул обречённо, но никто пока не ушёл, потому как эта швейная машинка и синица, и журавль одновременно, для Тамары, во всяком случае, точно.
Вот и последняя машинка проверена, и счастливая пара побежала в кассу; Тамара с мужем в очереди, ведущей в никуда: машинок больше нет.
Машинок больше нет, но никто не уходит. Ждут. И отлично, знаете ли, ждут: в магазине, в зале, не на улице же! (Бывали и такие очереди – часа три на ветру, под дождём, внутрь магазина попадёшь – как в рай!) Только чего ждут – непонятно. По великому закону вселенской подлости – уйдёшь, а за твоей спиной…
Головы задрали, на люстры глазеют. Красивые! Вот прямо над Тамарой – за 53 рубля. Интересно посмотреть на человека, который эту люстру купит. Над головой люстры, у мужа 150 рублей в кармане (целое состояние!), тепло и светло, а машинок-то больше нет!
Но кто-то наверху расщедрился в этот день на удачи. Продавец усталым голосом говорит:
– Есть ещё три машинки в полированных тумбах, за 201 рубль. Мы их после обеда выкатим в продажу.
На обед всех, разумеется, за дверь попросили, а как иначе?! За этот час очередь человек в тридцать образовалась, потому что слушок пошёл, машинок, мол, гораздо-гораздо больше, и, может, даже всем хватит. Тамару это не заботит, у них беда! Беда!
Денег-то 150 рублей, а машинка, все слышали, продавец сказал – 201 рубль, как одна копеечка, хочешь-не хочешь, а отдай. Рубль нашли, конечно, мелочью насобирали, даже больше на тринадцать копеек, а полсотни где взять??? Сто пятьдесят-то – с неба, считай, свалились, муж каждую минуту карман ощупывает – не растают ли так же неожиданно, как и появились? Тома – в слёзы, хотя, что плакать? Если б, как в сказке, слёзы жемчугом обратились, и то б не помогло, что от жемчуга толку, когда нужна всего одна зелёненькая бумажка. Муж, в отличие от Томы, голову не потерял.
– Стой, – говорит, – Особому позвоню.
Особый – дружок мужа закадычный. Он у родителей сможет попросить. Ему самому не дадут – шалопай-шалопаем, а им одолжат: Тома с мужем – люди семейные, ребёночек у них скоро родится.
Пошёл муж звонить в автомат, двушка нашлась среди мелочи. Тома очередь держит. Тут, главное, когда двери открывать будут, не прозевать, а то ототрут, не заметишь, как в конце очереди окажешься. Тома на улице – всего ничего, может, минут двадцать и постояла, а замёрзла после тепла магазинного. Сырой ветер в рукава задувает, сапоги промокли, ребёнок в животе ворочается без остановки: он вообще активный, а тут без движения третий час, да на нервах. И чувствует Тома – сейчас упадёт. И голова кружится, и ноги подкашиваются, и муж запропастился, как сгинул. И хочется Томе одного: прилечь, свернуться калачиком, глаза закрыть, да дитёнка в животе погладить. Не дождётся Тома машинку, другому повезёт, не ей…
Вдруг кто-то теребит Тому, за руку дёргает – очнись, красавица!
Тома веки с трудом разомкнула, и как муть рассеялась, смотрит – Саша! Ещё один мужнин друг. Муж-то у Томы парень молодой, как и сама Тома, да компанейский! Все у него в друзьях значились, всех с молодой женой (Томой, стало быть) познакомил.
И Саша этот, что Тамару разглядел в толпе под дверью магазина, уж такой добрый, такой заботливый! На Томино место встал, под локоток её держит, особо настырных от неё отодвинул бесцеремонно. Очередь загудела было – «кто такой», да «тебя тут не стояло», но Саша твёрд, его хамскими вопросиками не обескуражить.
– Молодая женщина беременная, чуть в обморок не свалилась, а не помог никто! Тоже мне, советские люди, строители коммунизма!» К совести человеческой, так сказать, воззвал, и настроение в толпе переменилось: стали в дверь стучать – пустите девушку погреться, а ещё лучше – обед прервите на минутку, да машинку ей продайте.