Нина Северова – В объятиях его одержимости (страница 6)

— Нормально, – сухо отвечает и переворачивается на бок лицом ко мне.

Подхожу к Шмыге ближе, вижу испарину на лбу. Кладу руку и понимаю, что он горит.

— У вас температура, – отхожу к шкафу, ищу градусник. Стараюсь не думать об отсутствии нормальных медикаментов. Да, это тюрьма, но всё же. Люди и так несут наказание, зачем издеваться?

Встряхиваю градусник, отдаю мужчине, чтобы вставил в подмышку.

— Я посмотрю шов?

Шмыга на секунду вопросительно вскидывает бровь, затем кивает.

Поднимаю майку и вижу, что никто не менял повязку эти дни. Мысленно матерюсь, ну как же так? Убираю бинты, шов воспаляется потихоньку. Чувствую спиной взгляд Абаева. Кажется, ещё немного и меня будто ударит током. Но выдерживаю напряжение, не показываю слабость и не поворачиваюсь к нему.

— Шов воспалился. Сейчас обработаю и поменяю повязку. Температура, скорее всего, из-за этого. Что-то беспокоит кроме раны?

— Нет, в остальном порядок, – мужчина старается показать непринуждённый вид, но лицо искажает гримаса боли.

Снимаю старые бинты, они уже наполовину рассыпались. Обрабатываю шов, мужчина шипит.

— Это была вынужденная мера. Извините, – тянусь за новым бинтом, но мою руку перехватывает Абай. Не заметила, как он встал с койки и подошёл со спины. Пульс сразу бешеный. Он берет новую пачку бинта, открывает и передает мне. Наши руки соприкасаются. Его пальцы горячие и сухие. Ладонь покалывает от ощущения его кожи. Нужно одёрнуть руку, но я не хочу. Его чувствовать… приятно. И снова это проклятое возбуждение.

— Тимур, сядь на место, – один из надзирателей встал. Взгляд встревоженный.

Абаев остается за моей спиной. Не вижу его глаза, но замечаю, как меняется выражение лица надзирателя. Молчаливый бой. Чувствую, Тимур прикасается ладонью к моей спине. Его рука – кипяток, я чувствую слово ожог. Боже…

— Абай, – надзиратель предупреждает ещё раз и кладет руку на кобуру.

Слышу, как Тимур хмыкает и отходит. Странно, но чувствую холод. Он отошёл и сразу холодно. Арина, что с тобой происходит?

Накладываю повязку, стараюсь не задевать шов, не делать больно. Шмыга лежит спокойно, терпит. Достаю градусник.

— Высокая, тридцать девять, – говорю мужчине. Он кивает, ничего не отвечает. По его виску стекает пот. Иду к шкафу, там ничего нет снимающего жар. Но в сумке у меня было несколько пакетиков Нимесила.

Иду в кабинет, достаю лекарство. Питьевой воды нет, чтобы развести. Из крана налить не рискну, отравится ещё. Мою руки. Выливаю из своей бутылки почти всю воду, развожу в ней лекарство. Возвращаюсь в госпиталь, трясу бутылку и протягиваю мужчине.

— Выпейте, это Нимесил. Другого ничего нет, да и это разводить не в чем было. Но вам станет легче.

Шмыга опять подвисает. Не привык, что в больнице оказывают помощь?

Мужчина приподнимается, выпивает всё, отдает мне обратно бутылку.

— Спасибо, – говорит как-то стесняясь.

— Не за что. Поправляйтесь.

Хочу развернуться и пойти в кабинет, но меня резко дёргают назад. Не успеваю вскрикнуть, Тимур закрывает рот своей ладонью.

Глава 9. Арина

Чувствую попой его возбуждение, и сама от этого ощущаю тяжесть внизу живота. Мне стыдно. Но да, опасный заключённый, который вероятнее всего кровожадный убийца, заводит меня очень сильно. Я больна? Определенно. Но игнорировать это ощущение не могу. И признаться себе в этих чувствах… страшно.

— Тихо, девочка, – шепчет в ухо и проводит носом по виску. – Осмотри меня, – резко отодвигается и садится на койку.

Адреналин бьет в голову, сердце, кровь и низ живота. Надзиратели сидят, уткнувшись в телефон и даже не заметили ничего. Вот так нападут, убьют, а им не до этого.

Поворачиваюсь к Тимуру лицом, нервно облизываю сухие губы. Он это замечает и обзывает свои. Почему это выглядит так горячо? Господи, Арина, он заключённый. И сидит здесь не просто так. Прекрати это чувствовать!

Встаю между ног Тимура, стараюсь сосредоточиться на его ранах. Все нормально, шов на брови не разошелся.

— С вашими ссадинами всё в порядке, как и со швом. Что-то болит? – смотрю на него сверху вниз.

Если не думать, что Абаев зэк и что мы находимся в тюрьме, то внешне он очень красивый. Не слащавый. У него грубая мужская красота. Глаза – кофейные зерна. Взгляд дерзкий, с вызовом. Густые черные брови и ресницы. Нос горбинкой и пухлые губы. Небритость добавляет ему опасности. А шрамы, ссадины и татуировки на руках четко дают понять из какого он мира.

— Ты плакала, – утверждает, игнорируя мой вопрос.

— К вашему лечению это не относится.

Тимур щурится и смотрит так, будто пытается разгадать загадку.

— Дрёмов тебя обидел?

При упоминании этой фамилии, я чувствую, что слезы опять подступают. Нет-нет, сейчас нельзя. Но не успеваю переключить внимание, как Тимур касается моей щеки. Заглядывает в лицо. Слишком нежное прикосновение, приятное. Не хочу плакать, но слезы сами катятся. Отворачиваю голову, но Тимур не позволяет.

— Арина, – собирает большим пальцем мои слезы, подносит в своим губам и слизывает, – Расскажи мне.

— Нечего рассказывать, – вытираю глаза тыльной стороной ладони. – И это вас не касается, правда.

— Девочка, если он к тебе прикоснулся, я сломаю ему руки, потом отрежу язык и член. И заставлю его это сожрать. Я здесь хозяин, – Тимур говорит так спокойно, будто всё в порядке вещей.

Я не знаю, что ответить. Я не хочу ничего рассказывать. Я хочу… чтобы он обнял меня. И поцеловал. Но здравый смысл бьётся в дикой истерике, ведь этот человек опасен.

— Тимур, пожалуйста, – прошу его сама не понимая о чем.

Мужчина напрягается.

— Скажи ещё раз. Имя мое, скажи, – глаза потемнели, ноздри раздуваются.

— Тимур, вы… – не успеваю договорить, мужчина подносит мою руку к своим губам, проводит языком по костяшкам.

— Я буду целовать каждый миллиметр твоего тела, – целует пальцы. – Только я, Арина. Только я и больше никто.

Это всё так грязно и пошло. И вообще не укладывается в голове. Но с Тимуром даже это кажется приемлемым, в отличие от поцелуя Дрёмова. С Иваном Николаевичем дажепоцелуй – это что-то аморальное.

— Арина Александровна, всё нормально? – слышу за спиной голос одного из надзирателей.

— Да, шов немного разошелся, – отвечаю, не поворачивая головы.

— Перестаньте. Тимур, это плохо закончится, – пытаюсь вразумить мужчину. Он все ещё держит мою руку возле своих губ, целует ладонь, костяшки, нюхает запястье.

— Всё только начинается, девочка моя, – довольно хмыкает и отпускает.

Поворачиваюсь, натыкаюсь на взгляд Шмыги. Краснею за секунду. Мужчина лишь улыбается краем губ. Он все видел? Но наверняка все слышал. Какой ужас. Быстрым шагом выхожу из госпиталя и иду в туалет. Дверь в уборную находится в этом же блоке. Здесь также пахнет плесенью и сыростью. Закрываю на щеколду дверь в кабинке и прикрываю глаза.

Внизу живота чёртово возбуждение. Чувствую, как мокрая ткань неприятно прилипает. Хочу избавиться от этого напряжения. И делаю то, что не думала смогу когда-то сделать в таком месте.

Расстегиваю халат, затем джинсы, чуть приспускаю их вместе с бельем. Подношу ладонь, которую целовал Тимур, к носу, и начинаю водить другой рукой внизу. Плевать на гигиену совершенно, это какая-то необузданная нужда, которую я не могу контролировать. Нюхаю ладонь и чувствую егозапах. Опасного мужчины, которого нельзя хотеть. Но невозможно. Невозможно игнорировать это влечение. Представляю, что он стоит здесь. Такой большой, сильный. Смотрит с прищуром и касается. Сам касается меня там. Боже… Оргазм практически глушит. В глазах пляшут звёзды, ноги дрожат, уши заложило. Упираюсь спиной в стену. Дыхание сбитое.

Вроде это был порыв физиологии. Но чувствую себя такой грязной. И не понимаю почему.

Тимур… это что-то запредельное.

Глава 10. Тимур

Смотрю на Шмыгу, тяжело ему. Надеюсь, не откинется. У нас ещё столько дел. Нельзя, брат. Рано ещё.

— Девка нормально тебя приложила, – Шмыга говорит тихо не открывая глаз.

— Не девка. Претендуешь? – подрываюсь.

Саня смеётся и сразу от боли корчится.

— Мне нравятся девочки в теле. Эта слишком худая, – скалится.

Не худая, стройная. И всё при ней, нормально.

— Зарёванная была. Меня увели, они остались с Дрёмовым. Никаких криков не было. Но пришла разбитая, – говорю смотря в облезлый потолок.

— Дрёмов положил на нее глаз. Когда она меня зашивала, он чуть в штаны не слил. Смотрел на нее, будто бабу никогда не видел. И потом зажимал у раковины. Но врачиха не далась.