Нина Щербак – Из Неаполя на Капри (страница 7)

Вставала рано. Затапливала печь, еле дотаскивая воду в канистрах из колонки. Приносила ему чай и завтрак в постель. С удовольствием готовила обед, чего никогда не делала дома. Водоснабжения в тех краях не было. Утренний выход по мощеной асфальтом дороге, поющие птицы и свежий воздух только добавляли нужные ноты к внутреннему восторгу, которым переполнялось теперь все ее существо.

Он смотрел на нее благодарно. А ее переполненное сердце, казалось, снова молило о пощаде, которую, впрочем, он, на протяжении такого долгого знакомства, ей всегда предоставлял. Он никогда ничего не хотел, не просил. Тем более не требовал. Он молча и спокойно принимал обрушившиеся даже не на него, а на нее чувства, с удивлением и нежностью наблюдая, как они закончатся. Но они не заканчивались, и ей все время казалось, что она сама виновата во всем, словно в этой жизни она не встретила настоящую радость, а подцепила африканскую проказу.

– Тебе лучше? – спрашивала она.

– Значительно, – улыбался он, и ей снова чудилось, что он озвучивает скорее ее слова, а не свои собственные.

После дачной идиллии возвращаться домой каждый вечер стало сложнее. Андрей был настолько понимающе участлив, так хорошо знал ее, что признать факт близости якобы родных людей становилось все сложнее.

Потом она снова уговаривала себя, что не может стать для Андрея обузой. Она который раз повторяла себе, что все, что есть у нее реального, не должно исчезнуть, а должно быть. Еще через полгода она дала себе слово, что менять в своей жизни уже ничего и никогда не будет.

Кирилл был вполне, что называется, положительным человеком. Она даже не могла себе представить, за какие заслуги ей так повезло, при ее характере и метаниях. Познакомились они случайно, и нашли общий язык почти что сразу. Было в этом знакомстве что-то на редкость скороспешное.

Непроходящее ощущение неприкаянности было до такой степени сильным, что решение она приняла быстро, чего ранее никогда не делала. Будучи уверена, что выбирает всегда женщина, она и выбрала его. Молодого, сильного, любящего и свободного.

Потом были годы совместной жизни, которая, на удивление, согревалась даже не изнутри, а снаружи, так много было вокруг событий, и так много образовывалось каждодневных новых и неожиданных дел, в море которых Олеся радостно тонула. Как будто все и встало на свои места, кроме постоянной дыры внутреннего разрыва и ощущения того, что, вот, Андрей где-то там есть, где ее нет, и никогда не будет.

К Кириллу Олеся привязалась. И Кирилла же Олеся полюбила, как любит, наконец, почти каждая нормальная женщина, если проводит с близким человеком долгое время и уделяет ему хотя бы немного свободного времени.

Однажды они вместе отправились на празднование юбилея известного журнала, в котором Кирилл работал. Его все поздравляли, а после чествований пригласили на банкет. Олеся сопровождала Кирилла, ощущая и легкую грусть, и странную пустоту, которая наращивалась как ком внутри, чем дольше празднование продолжалось. В какой-то момент за стол с угощениями встал и известный режиссер, чья жена только три месяца назад шагнула в окно, не выдержав увлечений мужа. Его тоже все чествовали, а Олеся не могла отделаться от мысли, что Андрей не задержался бы в этой компании ни на минуту. И вдруг она его увидела. Не поверила, даже села на подоконник, ноги не держали. Он немного похудел. Но был также легок, приятен, обворожителен. Спокойно прошел мимо стола с угощениями, не притронувшись ни к чему.

Она медленно пошла за ним, как будто бы сквозь завесу серого дыма могла скрыться от чужих глаз. Ей показалось, что через минуту она коснется его плеча, обнимет, что-то скажет. Но когда она уже была готова обратиться к нему со спины, дотронуться до его пиджака, он вдруг резко пошел вон из красного дерева залы, навстречу новому гостю.

Олеся поняла, что опоздала на какую-то долю секунды. Что теперь он будет совершенно в другом измерении, будет занят, и даже поговорить, хоть секунду, не будет никакой возможности.

Она смотрела в окно, удивляясь как петербургские желтые фонари освещали белоснежные сугробы снега. Как будто бы перед ней был не ночной пейзаж, а город-призрак давнего времени. С говорящими чугунными решетками. Кабриолетами, несущимися вдаль. Томной луной, еле освещающей путь странникам. Черными воронами, которые кружились над соседней усадьбой неровной архитектуры.

«Андрюша! Давай я…», – часто говорила про себя Олеся, но быстро умолкала, так и не докончив начатую фразу.

Хотелось сказать, «буду жить у тебя в подвале», или «на чердаке» иногда, но слова снова не давали ей возможность дышать, только застревая в горле.

В какой-то момент Олеся с облегчением смирилась с тем, что ей все время почудилось.

И Андрей.

И мифический, неожиданный исход событий.

И спокойная жизнь.

Перевела дух.

Вздохнула.

6.

Самым странным в этой истории было то, что неожиданное, так часто представляемое Олесей, все-таки осуществилось. При самых неприметных, но ярких обстоятельствах.

Андрей буквально в одночасье попросил ее собрать вещи и переехать к себе домой, вместе с сыном и чемоданами. Ехать Олеся наотрез отказалась, но мысль присутствия в ее жизни Андрея теперь согревало ее каким-то странным светом, как будто бы то, о чем она всегда мечтала, вдруг неожиданно осуществилось, реализовалось наяву.

Андрей настаивал. После долгих уговоров, слез, скандалов дома, и возвращения туда, она все-таки собрала вещи и уехала.

Андрей поселил ее в специально обставленной отдельной комнате, маленькой и уютной. На протяжении последующих трех месяцев он относился к действиям Олеси как относятся к атаке и отступлению самонадеянного маленького ребенка. Смеялся над каждой ее странностью, успокаивал, когда она уходила и вновь приходила, почти что качал на руках вечерами, пока быстро взрослеющий сын делал уроки. И никогда не сердился. Она теперь долго и пытливо представляла себе, как будет снова и снова всматриваться в его лицо, пытаясь угадать, как же ей жить дальше, и что делать. Но ничего логичного или тем более правильного из этих мыслей не получалось.

Когда она перебралась к нему окончательно, то привыкала к этой своей странной новой жизни совсем недолго.

В общем-то, такой она всегда эту жизнь и представляла.

Снег на Гавайях

Шел белый снег, чистый, молочный. Падал распростертыми хлопьями на асфальт и парковые дорожки. Падал, кружился, впиваясь в шапку, где оседал, желая поселиться, но пробирался до самой шеи, оставляя там свой леденящий след.

Она шла и шла, вперед. Изредка запахивая огромным шарфом непослушный воротник. Осознавая, как замечательно было хоть на одно мгновение остаться наедине со своими мыслями. Когда в очередной раз выдавалась такая возможность, все было привычно хорошо. Но когда реальность вторгалась в пределы снежного мира, приходилось делать над собой усилие.

Андрей появился тогда так неожиданно, просто как молния. Ей сразу стало казаться, что жизнь кардинальным образом изменилась. Так Надежде всегда и казалось раньше, но на этот раз в этом просто не могло быть никаких сомнений. Как рухнувший перед самым домом столб, его невозможно не заметить.

Она сердилась за него за все. Даже за ощущения новизны. Тут же радовалась, и тут же снова – расстраивалась. Он был совершенно иной, как будто бы из другого мира. Как будто бы даже сделан он был из иного, не телесного материала, чего-то более стойкого, добротного, нечеловеческого.

Андрей говорил мало, не выяснял отношения. Она даже не знала толком, кем он работает. Потом узнала, конечно. Его профессия была связана с искусством. Он был художником и одновременно реставратором. Уж больно тонко он воспринимал действительность. Долго не показывал свою эту способность, но она это сразу и отчетливо увидела. Ей ничего не нужно было говорить.

Он никогда не давал ей понять, что она ему хотя бы немного нравится, но появление его в жизни стало важным поворотным камнем. Сначала – преткновения, а потом кого-то непроходящего восторга. И ошибиться здесь было решительно невозможно.

Мужчины часто приписывают себе несуществующие качества, видят себя через розовые очки. Ситуация была совершенно обратное. Надежде было смешно потом, когда кто-то посягал на схожесть с Андреем, считал, что он тоже умелый и уверенный, любящий и умный.

Впрочем, какое ей теперь было до всего этого дело.

«Люди не обязательно много и часто общаются, чтобы дать друг другу что-нибудь», – повторяла она про себя, каждый раз, когда на выходные, иногда в дивном настроении, а иногда в подавленном, в очередной раз шла в бассейн. Бассейн был огромный, светлый, синий. Обыкновенный петербургский бассейн. Народу там было мало. Она вставала под душ, и долго-долго так стояла, радовалась, смеялась обжигающим каплям, которые впивались в кожу, вынося на поверхность пор все то, что напряженно врастало внутри.

Общалась она с ним лет двадцать. Еще со школы. Сначала он приходил к ним на уроки, рассказывал что-то об искусстве, о жизни, о дальних странах. Говорил он хорошо. Умел говорить. Ходил по классу, и долго что-то рассказывал. Она не могла понять почему, но впечатление, которое он произвел на нее тогда, в школе, было действительно ошеломляющим.