Нина Резун – Когда я встречу тебя вновь. Книга 1: Любить нельзя забыть (страница 21)
– А как же твоя девушка? Что она скажет, узнав, что ты целуешься с другими?
– Мы ей не расскажем.
Марк плотнее придвинулся ко мне, одна его рука скользнула к моей шее.
– Давай я тебя научу. А то встретишь своего суженого, он начнет тебя целовать, а ты не знаешь, как ответить. Чтобы ему понравилось.
– Я думаю, мой суженый захочет сам меня всему научить.
Я попыталась высвободиться из рук Марка, но делала это не слишком уверенно и настойчиво. На самом деле мне было любопытно попробовать, но я бы скорее откусила себе язык, чем призналась в этом.
Губы Марка совсем близко с моими, я чувствую его дыхание.
– Нужно чуть-чуть приоткрыть рот, – сказал Марк, – и обхватить мою верхнюю или нижнюю губу.
Марк продемонстрировал то, о чем говорил. Он нежно захватил мою нижнюю губу и стал ее слегка засасывать. Аккуратно, будто пил воду через трубочку. Его губы мягкие и нежные. И так странно чувствовать их на своих губах… Он и раньше целовал меня коротким дружеским поцелуем, но вот так… по-взрослому… с почти братом…
Надо представить, что это не Марк, а кто-то другой. Но кто? Мне же никто не нравится. Воображать Юлиных ухажеров это даже в мыслях неприлично, да и не в моем они вкусе. Но кого же тогда? Как выглядит тот, с кем бы мне хотелось целоваться? Я четко представляла его внутренние качества, его характер, но как он должен выглядеть внешне? Внешность не важна, но представить кого-то надо!
Не думайте, что прежде чем я ответила на поцелуй Марка прошло много времени, на самом деле не больше десяти секунд, ведь мысли так быстротечны, и порой столько ерунды способно прийти в голову, пока ты делаешь одно движение глазами, называемое морганием. Я смогла-таки вообразить себе высокого брюнета с крепкой фигурой и сильными руками. Кажется, он похож на какого-то актера из бразильского сериала, который смотрит моя мама. Да и пусть! Лучше уж представлять его, чем Марка. Да, так-то лучше. Даже захотелось обнять и крепче прижаться к его груди. Чтобы услышать биение его сердца. И я сделала это.
Ох, и что же произошло с моим партнером? Он осмелел и напрягся от страсти. Ну… наверное от страсти. Я почувствовала, как что-то твердое уперлось мне в бедро, и даже не имея сексуального опыта поняла, что это и есть то самое орудие его страсти. Он навалился на меня и прижал к спинке дивана, рука скользнула к моей груди поверх майки, а между зубов я ощутила поползновения его языка, пробирающего к моему языку точно змей, и воображение вмиг покинуло меня. «Мыльный» герой исчез, и передо мной вновь мой «почти брат».
Я оттолкнула Марка от себя.
– Марк! Не надо.
– Тебе не нравится с языком?
– Нет. Это уже слишком.
– Но поцелуи с языком так возбуждают.
– Марк! Мы – друзья, забыл? Спасибо за урок, я все поняла.
Он все еще не выпускал меня из своих рук.
– Давай еще разок, – сказал Марк, – для закрепления. Обещаю, что без языка.
– Марк, ты увлекся.
– Ты красивая девушка, как не увлечься. Я могу и не тому тебя научить…
Он опустил глаза на мои груди, ложбинка между которыми виднелась сверху моей майки.
– Марк, все остальное не для тебя. Отпусти меня.
В тот момент в комнату зашла мама, которая хотела пригласить нас к столу, и представленная ее взору картина – я в объятьях Марка – наверняка, пришлась ей по душе. Она тут же смущенно вышла, и из-за дверей озвучила цель своего прихода. Я рассмеялась, представляя, как она будет делиться с тетей Мариной увиденной сценой. Это должно было прибавить им уверенности, что все идет по их плану.
После того случая я целовалась с Марком еще один раз. Он тогда пребывал в подавленном состоянии, а я не знала, как выразить ему свое сочувствие, чтобы это выглядело убедительно и подбодрило его. И поцелуй – единственное, что пришло мне на ум. Я поцеловала его в щеку. Он повернул голову, посмотрел на меня страдальческим взглядом, и недолго думая, приник к моим губам жадным и отчаянным поцелуем. Так тонущие люди хватаются за соломинку, надеясь на спасение. Я не оттолкнула его, а позволила себя целовать, и сама отвечала на поцелуй. А перед глазами все тот же бразильский актер. Но ощутив под своим затылком диван, я ужаснулась. Марк повалил меня и стал стягивать одежду. Это вмиг отрезвило меня, и я уперлась ему в грудь. «Нет!» – вскрикнула я, и это подействовало на него как холодный душ. Марк встал с дивана, отошел к окну и долго пытался восстановить дыхание. Потом обернулся, виновато улыбнулся и попросил прощения. Он был не в себе, и, если бы не душевные переживания из-за поступка отца, этого бы не случилось. Мы друзья – и по-другому между нами быть не может.
Но что же натворил его отец, что так ранило Марка? Пожалуй, стоит рассказать обо всем, что этому предшествовало, и позволить вам самим оценить степень его помешательства. И так, приступим.
Владимир Петрович, отец Марка, среднего роста, но очень статный мужчина с невыразительными серыми глубоко посаженными глазами всегда вызывал у меня странные чувства. Но прежде всего – пугал. Своим прищуренным взглядом, холодным голосом и крепко сжатыми губами. Он постоянно находился в глубоком мыслительном раздумье и даже смотрел как будто бы не на нас, а сквозь нас. Когда мама говорила мне про «бабайку», который придет и заберет меня, если я буду вести себя плохо, я представляла именно Владимира Петровича. Он был отцом моего любимого Марка, но мне виделся чужим и страшным, как бабайка. Не помню ни одного случая, когда бы он улыбнулся или рассказал смешную историю. Он был немногословен и строг, и я не понимала, как Марк мог любить такого человека.
А Марк его любил. И не боялся. Во всяком случае в детстве. Отец часто находился в командировках, приезжал домой на неделю или две, иногда на месяц, а потом снова уезжал и мог отсутствовать до двух месяцев, и любое свидание с ним Марк воспринимал как праздник. Едва отец переступал порог дома, Марк кружил вокруг него, рассказывая, чем были наполнены дни в его отсутствие, что он за это время смастерил и, конечно, как он по нему скучал. Мужчина сдержанно выслушивал радостные щебетания сына, когда-то хвалил его, в другой раз хмурил брови и ругал, но Марк не обижался, а прислушивался к словам отца, старался исправиться и быть хорошим мальчиком.
Они выходили в парк, иногда брали с собой меня, но я не любила такие прогулки. Они заставляли меня нервничать. Мне казалось, что я не нравлюсь дяде Володе, хотя он никак не выдавал мне своего нерасположения. Просто один его вид наводил на меня страх и нервозность. С ним я боялась быть ребенком, мне не хотелось веселиться и резвиться, потому что я думала, Владимир Петрович этого не одобряет.
Но Марк воспринимал все иначе. Отец был его кумиром, и в этом заслуга прежде всего его матери. Марина Федоровна не говорила о муже плохо. На вопросы сына, почему папа постоянно в отъездах и почему не бросит такую работу, она объясняла, что работа папы очень важна и другой такой нет. Марк должен уважать его труд и быть ему благодарным, потому что все, что отец делает, он делает для него. И Марк почитал и уважал отца и его работу. Мы не знали, кем он работает, вернее, знали, но не понимали, что значит «адвокат», и в моем воображении это было что-то близкое к разведчику.
Когда началась школа, Марк показывал отцу свои тетради и дневник. Если он хвалил, то сухо, если ругал, то со всей строгостью. Ремнем не бил, конечно, но так отчитывал, что лучше бы раз жиганул. Марк брался за учебу, что-то читал, зубрил, закрывал двояки, но словесной порки хватало ненадолго. Лень брала верх, и он снова учился на авось. Возвращения отца ждал уже с другим настроением. Подмешивался страх, что отец снова заругает за учебу. Но ругал он не всегда. Иногда просто удрученно качал головой, а в глазах разочарование. И вроде и голос не повышал отец на него, а больно становилось, хоть вой. Разве нельзя гордиться и любить его просто за то, что он его сын? За то, что этот самый сын любит его и ждет с нетерпением домой? Даже несмотря на вероятность быть наказанным. Но Владимир Петрович не умел любить просто так, я сомневаюсь, что он вообще умел любить. Он ждал от сына определенных дивидендов, и главным вложением для их получения должны были стать старания и добросовестное отношение к учебе. Но Марк с этим не справлялся.
Марк подрос еще и стал драться с мальчишками. Они называли его безотцовщиной, и это задевало Марка.
Да, к тому времени мы уже разбирались, кто такой адвокат. У Владимира Петровича было много дел, он был востребован в Москве и Санкт-Петербурге. Девяностые – лихие годы, его услуги нарасхват. В стране безработица, дефицит, а у Савельевых и работа, и деньги, и продуктов вдоволь. Только благодаря им и выживали мои родители в те годы – Владимир Петрович хоть и был разъездной, но даже издалека мог договориться, достать и доставить семье и нам все необходимое.
Когда Марк рассказал о стычке с мальчишками отцу, вернувшемуся с командировки, тот нахмурился и спросил, не сильно ли его поколотили? «Сильно», – ответил Марк, утирая нос. «Тебе не танцами, а самбо заниматься надо». Владимир Петрович сразу не одобрил выбор Марины Федоровны, отдавшей сына на танцы, а в этой ситуации и подавно. Что за бабское занятие трясти задом перед публикой? Мужик должен заниматься серьезным делом, уметь постоять за себя, прийти на помощь своей семье в трудную минуту. А какой толк в танцах? И Марк пошел еще и на самбо. Но танцы не оставил. Однако бить его не переставали. Только отцу он больше не жаловался. Он ждал от него помощи, но пришлось рассчитывать только на самого себя.