Нина Петрова – Преступления фашизма в годы Великой Отечественной войны. Знать и помнить (страница 121)

Я ехал со своими одногодками отдать долг и защитить свою Родину.

После краткой подготовки мы с Виктором были направлены в 178-й Краснознаменный орденоносный противотанковый истребительный дивизион, который действовал в составе 155-й с.д. дивизии, прошедшей 210 км с боями под командованием генерал-майора Александрова. В марте месяце 1940 года линия Маннергейма полетела в пух и прах, наши юные сердца ликовали, мы в рядах доблестной Советской Армии шли плечо к плечу и защитили не только город Ленина, а и честь Страны Советов. Всего 7 км не дошли до нынешней столицы Финляндии Хельсинки, белофинны подняли белый флаг, это значило, что кончилась война.

13 мая 1940 года 178-й Краснознаменный орденоносный дивизион покинул Финляндию и переехал в Беларусь, в г. Барановичи. Жизнь армейцев с белорусами проходит дружно. В декабре месяце 1940 года наш дивизион по приказу вышестоящего начальства перебазировался в местечко Кривошено (в имение бывшего графа Потоцкого), где мы проходили дальнейшую службу с Виктором Чередником. Это была замечательная часть, и самыми дорогими для всего личного состава были: командир части капитан-орденоносец Шкодин, комиссар Яшин, начальник штаба Фофанов, командиры батарей Краснокутский М. Г., Гранич, Иванов, старший политрук Никаноров, командир огненного взвода Рыбин, замполит Сафонюк и много-много других товарищей.

Но вот для нашей части, которая казалась мне родной семьей, нежданно-негаданно пришло несчастье.

Вышестоящее командование отозвало командира части капитана Шкодина и комиссара Яшина, а в мае месяце 1941 года последовал приказ, покинуть зимние квартиры и выехать в летний лагерь, в район станции Лесной. Осиротевшая часть и раздробленная, оставив на зимних квартирах законсервированную боевую технику и 3-ю батарею, в состав которой входил Виктор, я же с большей половиной части выехал в лагерь, где и расквартировались в общем артиллерийском лагере.

На 22 июня 1941 года ожидалось большое празднество, т. е. открытие артиллерийского лагеря, но в 7 часов утра трубы заиграли боевую тревогу. Так началась война. По приказу командира дивизии генерал-майора Александрова наша часть направилась к западной границе, к г. Бресту, где 23-го числа мы встретились с 3-й батареей и своей боевой техникой, пригнанной из зимних квартир той же батареей, хотя и не в полном составе, а 24-го под Брестом приняли 1-й бой, командовал дивизионом майор Винник и старший политрук Никаноров, дрались не на жизнь, а на смерть.

В 1-м бою же погибли: начальник штаба лейтенант Фофанов Александр, старший политрук Никаноров, лейтенант Иванов, политрук Иванов Николай, сержант Виктор Чередник. Старшина Солодов Александр из Ленинграда. Сержант Александров Александр из Пензы. Сержант Герасименко Петр. Сержант Конопля Василь. Сержант Зайцев Емельян из Пятихаток и много других товарищей.

Но свои жизни отдали не зря, они дали понять фашистам, что для непрошеных гостей земля Русская является могилой, и это было так. Больше сотни уничтожено фашистских танков, бронетранспортеров и много уничтожено самоходных орудий, и около трехсот было убито фашистов.

Но история не знает об этих героях. Дрались беспощадно, немецкие танки, бронетранспортеры, самоходки пылали, как свечи. Сержант Василь Конопля не растерялся и из противотанкового орудия сбил фашистский самолет М-109 (мессершмитт) на бреющем полете.

В 1-м бою было много потеряно боевых товарищей, но нас это не сломило. Старший лейтенант Марк Григорьевич Краснокутский принял на себя командование, так как командир части майор Винник пропал без вести, и под командованием Краснокутского, хотя и в малом составе живой силы и боевой техники, еще 28 суток беспощадно дрались за каждую пядь своей земли. Эти бои проходили в так называемом Белостоцком котле.

Комдив генерал-майор Александров приказал отходить (от Бреста), и мы отошли. Отход был тоже с повседневными боями, горел Минск, Могилев, Смоленск. Последние бои приняли в городах Рогачеве и Жлобине, после чего осталось единственное противотанковое орудие и тягач «Комсомолец».

Затем вновь отступление, и на реке Десне я был контужен, очнулся в Орше в госпитале. И только после этого понял, что нахожусь в плену.

Немецкие врачи – мясники быстро находили «выздоравливающих», кто мог двигаться, тех гнали этапом, кто не мог передвигаться – тех грузили на автомобили и везли к станции Орша-1, грузили навалом в товарные вагоны и увозили, а куда – одна история знает. Меня же гнали этапом до Смоленска, трудно пересказать все то, что творили немцы-конвоиры по пути следования.

Могу только сказать одно тебе, что из 47 тысяч нас осталось 15 тысяч, все остальные были расстреляны фашистами по пути следования. На 11-е сутки нас подогнали к окраине г. Смоленска и всю колонну подогнали к территории, огражденной высоким дощатым забором, куда и загнали нас. Здесь уже находились советские военнопленные, потому что внутри было проволочное заграждение и по углам стояли пулеметные вышки с часовыми – фашистами. Как в дальнейшем выяснилось, это был ветеринарный склад областного значения, здесь были всевозможные медикаменты, инструменты, ступки с пестами, бочки с желеобразной мазью, сладковатой на вкус, все это было съедено, не только мазь, до единой травинки, стружка и та была съедена, остался только один фарфор и стекло.

Я напомню 9-е сутки, так как колхозник привез турнепс небольшим возом, впряженным быком. Фашисты впустили его в расположение лагеря. Но человек этот уже не вернулся, он погиб под пулеметными очередями, остался только сломанный воз и куча трупов, а от турнепса и быка не осталось и признака, все это было растерзано, я не участвовал там, потому что был без сил.

На 14-е сутки я уже не мог двигаться совсем, и когда постучали в мою голову носком кованого сапога, я приподнял голову, но она падала. Тогда чья-то сильная рука взяла за мою густую курчавую шевелюру, приподняла и с ужасной силой ударила в лицо, сказав: «Политрук, офицер?» Я сказал: «Да, офицер». – «Пойдем со мной». Я приподнялся, но снова упал, меня взяли под руки и выволокли за ворота.

То ли от того, что меня беспощадно теребили, то ли от того, что светило и обогревало яркое солнце, ко мне вновь вернулась жизнь. После того как выволокли меня, в 10 шагах от ворот бросили меня, и я увидел группу офицеров, (которых) ранее знал. Это были офицеры из нашей дивизии и других дивизий Западного военного округа, участвовавших в боях Белостоцкого котла, но мне было безразлично. Они стояли на ногах, я был беспомощен, я с большим усилием подполз к чахлому деревцу, уселся на землю, опершись на это дерево.

Вдруг над головой раздался девичий голос: «Ой! Какой вы молодой, а какой вы худенький, вы – офицер?» Я молчал, мне казалось, если я произнесу слово, значит, я не смогу совершенно двигаться. И я сидел неподвижно, без движения, смотрел в землю и думал одно: «Кушать», – хотя уже мой организм этого не требовал. Но девичий голос продолжал: «А ведь брат мой точно такой же, как вы, он служит в Прибалтике, наверное, и он где-либо так страдает, так, как вы, но вы будьте уверены, я вас спасу, вы, наверное, кушать хотите?» Меня пронизало, как током. «Спрашиваешь у больного здоровья, – сказал я, – кушать, кушать!» – «Я сейчас принесу». Через 10 минут девушка пробивалась через толпу пленных офицеров и немецких солдат и без конца твердила: «Брудер (брат), брудер, брат!»

Я понял, что пленные просили у нее кушать, а немцы не позволяли приносить передачи, но она им объяснила, что я ее брат. Так я нежданно встретил сестру, совершенно чужую для меня девушку со Смоленска.

Фашисты, собрав группу офицеров и тех, кто имел длинный волос[157], и поместили рядом в подвал бывшего бензохранилища, двор которого также был обнесен колючей проволокой, но с более легким режимом. Офицерам разрешали разговаривать с гражданским населением, брать передачки от жителей Смоленска, даже разрешали копать картофель на прилегающих участках вблизи лагеря и в расположении разводить костры и варить картошку. Смоленская дивчина меня не покидала, оказалось, что она живет от этого лагеря в ста шагах, и каждый час посещала меня. Она была знакома с фашистской охранкой, через старшую родную сестру, работающую в немецком офицерском госпитале в центре города Смоленска. Она знала сведения о передвижении военнопленных.

Однажды вечером подошла смоленская дивчина к проволоке лагерного заграждения с узлом и позвала: «Вася!» Услышав ее голос, я подошел к проволоке, но услышал зловещее «Цурюк» – назад! Но смольчанка закричала: «Вилли, дас ист майн брудер (брат)». Вилли сказал: «Ап Марш».

Я подошел к дивчине, она передала мне передачу, в которой был не харч, а одежда для побега, и не для одного, а для двоих: и для друга – лейтенанта Долгова, которого она кормила, как и меня. Но Долгов мне сказал: «Верни девушке одежду и не пытайся бежать, ибо на каждом шагу спрашивают “аусвайс”». Мне трудно было понять, хотя и знал немецкий язык, однако я задал вопрос Долгову: «Ты что – не хочешь бежать, не хочешь вернуться к своим, советским?» Он промолчал, а я, бестолковый, ничего не понял. Девушка вновь вернулась ко мне, к проволочному заграждению, и Вилли не прогнал ее, она спросила: «Вася, бежите?» А я ответил: «Долгов не хочет идти со мной, а я беспомощен». Смольчанка[158] сказала: «Долгов – предатель, он пришел сюда в полной выкладке офицера с листовкой, сестра об этом знает, а ты честный, скорей беги, мы с сестрой поможем тебе». Я только мог сказать: «Девушка, советские офицеры не бывают предателями, он такой же честный, как и я! Возьми свои вещи!»