Нина Петрова – Преступления фашизма в годы Великой Отечественной войны. Знать и помнить (страница 117)

Переводчик был (звали его Конопка) исключительно советский замечательный человек, работал в нашу пользу. Он помог мне выбраться в село на виноградники. Село Казель и Рувер. Село Рувер, исключительно село коммунистов. Здесь в руверских лесах было очень много немецких дезертиров, покинувших свою армию, некоторые ночью приходили, и я со многими встречался. Встречи устраивали женщины и девушки – дочери этих солдат и коммунистов. Отсюда в феврале 1944 года мы с Васей Ботанцовым и сделали побег. Побег прошел удачно, хотя он длился около месяца и проходил он очень в тяжелых условиях. Иногда не было пищи до 3–4 суток. Часто натыкались на немецкие зенитные расчеты, на дезертиров, вооруженных оружием. Дезертиры встречались группами до 7–8 человек, но нас они не трогали, а наоборот, кормили, давали пищу с собой и указывали, как нам лучше пройти до линии фронта. Когда вышли за линию фронта, у нас радости не было предела. За неделю до нас убежал наш товарищ Петя Генералов, мы потом с ним встретились.

Нас собралось более сотни людей, и мы написали письмо на имя Сталина. В нем мы просили, чтобы нас послали на фронт, чтобы принять последние участия в боях, добивать ненавистный фашизм – врага человечества. Ответ мы получили такого содержания: армии у нас хватит и без вас, вы много лишений пережили, и надлежит вам отдохнуть, фашизм доживает последние часы.

Эти слова не доподлинные – их нам прочел прилетевший на самолете майор, и с ним был старший сержант.

Через некоторое время нас отправили в город Лейпциг, потом в г. Торгау – в 282 проверочно-фильтрационный пункт НКВД СССР. В 1945 году, в сентябре, был отправлен на родину, где с большим трудом доверили работу учителя в начальных классах, но в 1951 году под предлогом сокращения штатов заставили написать заявление об уходе с работы. Зав. роно тов. Ксенофонтов наедине сказал мне: «Знаю, очень хороший вы учитель. Вас любят учащиеся и учителя. Вы принимаете большое участие во всех общественных делах. Но как бывшего в плену я не могу вас больше держать на этой работе, на это есть решение РК КПСС»[154]. Я значился инвалидом Отечественной войны, и назначалась мне пенсия, но тут же вызвали в облвоенкомат, где и ликвидировали инвалидность. С 1952 года по сей день работаю в системе строительства. В настоящее время – мастер производственного обучения 5-го профтехучилища г. Рязани.

Два созыва избирался депутатом горсовета. Ударник коммунистического труда, член КПСС с 1958 года. Моя фотография не сходила с доски Почета, много раз печатали и в газетах.

Сейчас снова работаю с молодежью.

В г. Алитусе и до него мы жили, как близнецы-братья, оба тяжело раненные, и друг другу делали перевязки, это Гостев Миша – лейтенант, раненный пулей с переломом кости у самого плеча и в живот осколком, рана все время открыта, и все время шла течь. Нас было 99 инвалидов, но здесь в июле мы с ним расстались. Он остался, а я уехал в Германию. Его судьбу не знаю. Жив он или нет. Называл он себя москвичом. Запомнил еще фамилию лейтенантов: Ларин и Фролков, которые охотились в лагере за крысами. Крыс в лагере ели.

В Бельгии хорошо работали, в частности, агитации распространяли принесенные с шахты настоящие сведения из Москвы:

Иванов Георгий Максимович, живший до войны по адресу: Ленинград, ул. Труда, д. 10, комн. 50, п/о Кувшиново Калининской обл., с. Сурушино, д. 70.

По возвращении писал письма по этим адресам, но ответа не было. Много этот человек делал для Родины, а сам был все время больным. Часто опухал.

Сусличенко Павел Зосимович – Днепропетровская обл., Юрьевский район, с. Юрьевка (жена Гудзенко Ольга Антон., соседи: Яровая Мария Антоновна, Мороз Марфа Ант. Адрес его матери – г. Павлоград Днепр. области, ул. Интернациональная, д. 117. Шепетько Ульяна Прокофьевна). Его лагерные номера 7588 и 47 599.

Марусов Григорий Дм., Орловская обл., Дятьковский район, ул. Октябрьская, д. 50.

Воровский Вас. Григ. – Николаевская обл., Каховский р-н, с. Любимовка (жена – Мария Лукьяновна) и др.

Ф. М-98. Оп. 3. Д. 44. Л. 86–98 об.

Война нас застала в пригородном совхозе «Брилеве» г. Гомеля. Все, что пришлось пережить во время войны г. Гомелю, пришлось пережить и нам, т. к. совхоз «Брилев» – это пригород г. Гомеля. Об ужасах войны уже немало рассказано и в других источниках, но городу Гомелю, как и многим городам белорусской земли, выпала особая доля. Вот мама, а она уже у нас старушка, со слезами на глазах вспоминает это время. Слишком глубоко вошли в душу те страшные годы войны. Она рассказывает это, как будто это было вчера.

Недалеко от совхоза находился лагерь пленных. Лагерь размещался на территории бывшего конзавода. Мама и другие – наши соседи – пекли лепешки из последних запасов продуктов. Снаряжали моего старшего братишку, надев полный школьный ранец, и отправляли в лагерь. В лагерь он пробирался незаметно, отрывая доски в заборе. Братишке поручали все соседи отгадывать знакомых и сообщать родителям. От пленных он получал целый рюкзак записок. От мамы у него было особое задание – искать отца. Но соседям он всегда отвечал, что никого не видел, а матери: отца я не нашел. Отец ушел на фронт при наступлении немцев в 1941 г., и мама думала, что он не успеет догнать наши части.

Матери из нашего дома выходили часто с сумками продуктов на дорогу, по которой везли наших пленных, всматривались в их лица и бросали на ходу в машины свои небогатые продукты. Немцы в ответ на это строчили из автоматов по стоящим матерям.

Умерших наших пленных везли на автомашинах к противотанковому рву и там их сбрасывали в ров, откуда по ночам доносились стоны.

В августе месяце 1943 года по просьбе многих матерей, а также при содействии подпольных работников (а может, еще каких причин) удалось вырвать из лагеря человек 15 наших пленных. Немецкие жандармы разрешили взять самых молодых, на выздоровление которых не надеялись. Мама говорит, что в них еле-еле теплилась жизнь. Пленных, конечно, разобрали самые сознательные матери, т. к. прокормить человека в то время была целая проблема. Одного из пленных возвращала к жизни и наша мама.

Вот небольшие подробности.

То, что он ел, сразу у него выходило, т. е. не усваивалось. Матери каждый раз после этого нужно было менять белье. Делала она, конечно, это с полной материнской заботой. Лечила всем, чем знала и что можно было достать. Помогли, по воспоминаниям матери, сухари со сметаной, которые приходилось доставать с большим трудом.

Через месяца полтора он поднялся на ноги и стал помаленьку ходить. Звали его Валентином. Родом из Ленинграда, 22 или 23 года рождения.

Фамилию мама помнила, но сейчас забыла.

В марте 1943 года маме прокормить нас стало трудно.

Старшему брату в то время было 12 лет, мне 6 лет и сестренке 10 лет. С нами же жил мамин отец, которому было в то время 83 года, ну и с нами Валентин.

Вот такой была наша семейка. За жизнь всех боролась одна мать.

Чтобы спасти нас, мама вынуждена была увезти нас на родину отца, в Могилевскую область, в деревню. Валентин остался здесь же, в «Брилеве».

С Краснопольского района в конце марта мама по семейным нуждам пешком ходила в совхоз «Брилев». Расстояние это было километров 120.

Валентин узнавал, что мама в «Брилеве». Он сразу же прибегал к ней и угощал, чем можно. Зачастую таким подарком были горсть гречихи и ячменя, а для матери они являлись лучшим подарком.

Дальнейшую судьбу Валентина мы не знаем. По рассказам жителей «Брилева», вскоре он ушел в партизанский отряд.

Валентин! Мама обращается к тебе, если ты жив, отзовись!

Напиши письмо или, будет возможность, приезжай к нам!

Ф. М-98. Оп. 3. Д. 45. Л. 78–82 об.

Я помню 1942–1945 гг., когда германские фашисты издевались над пленными. Попал я в окружение 17 мая 1942 года под Харьковом. Было нас 79 тысяч солдат, угнали нас в сторону станции Лозовая. В одной деревне за проволочным заграждением стоял 2-этажный дом, вокруг дома стояли часовые на вышках с автоматами в руках, где и находились мы. Ночью прожектора освещали территорию лагеря. В дом загоняли по 200–300 человек и ничего не давали кушать, с голоду умирали каждый день партиями. В этот дом попал и я. Из разговоров ребят узнал, что два дня назад расстреляли 200 человек за то, что они ели мертвеца. В эту ночь решил я бежать, рискуя жизнью, но бежать не удалось. Меня поймали и кинули в другой лагерь, а потом всех нас повезли в город Днепропетровск, но там было не лучше. В день умирало по 150–200 человек от дизентерии, их складывали, как дрова, пять подвод не успевали вывозить.

Однажды собрали нас человек 150 и повезли вроде на работу, и увидели мы такое зрелище: (на площади в) один километр были засыпаны землей живые люди. Когда я спросил у ребят: «Что это за люди?» – то они сказали, что евреи: дети, женщины старики, комиссары. Нас заставили засыпать их как следует землей, иначе мухи лезли. А потом я попал в лагерь 33, и тут я увидел кошмар: офицер СС ставил пленных в две-три шеренги и заставлял бить друг друга по морде, а сам с резиной в руке стоял и наблюдал, если, кто бьет слегка, то подходил и бил сам резиной.

Помню 1943 год, декабрь, мороз достигал от 30 градусов и до 40 градусов. Привезли эшелон пленных, полузамерзших (людей). Когда их разгрузили в холодные помещения, на второй день все умерли.