Нина Лакур – Замри (страница 29)
Дилан подается вперед, сжимает меня за руку и кивает на Тейлора – вероятно, мне следует
Он придвигается ближе, и, когда он говорит: «Да, я же видел ее фотку», – его губы задевают мочку моего уха, и мое тело наполняется светом.
Ромео и Джульетта встречаются и влюбляются. Девушка, о которой страдал Ромео, стремительно исчезает из его памяти. Актеры играют замечательно. Они прекрасно знают текст и словно проживают происходящее. Джульетта выпивает яд. Мы знаем, что она жива, но ее кормилица – нет. «Джульетта померла! Она скончалась!» – стенает она. И мать Джульетты тоже не знает. Она вторит кормилице громким, пронзительным голосом: «Джульетты нет, Джульетта умерла!»
– Все хорошо? – шепчет Дилан. Я опускаю глаза и вижу, что у меня трясутся руки.
Я кладу их на колени. Киваю. Да. Все хорошо.
Когда начинается сцена самоубийства, я напоминаю себе, что передо мной актеры. Когда Ромео смотрит вниз, на тело Джульетты, я смотрю наверх, на софиты. Когда он восклицает: «Здесь поселюсь я, в обществе червей, твоих служанок новых. Здесь останусь, здесь отдохну навек», я думаю: «Это парень, который был влюблен в официантку в круглосуточном кафе на Черч-стрит».
– Любуйтесь ею пред концом, глаза! В последний раз ее обвейте, руки! И губы, вы, преддверия души, запечатлейте долгим поцелуем со смертью мой бессрочный договор!
Я стараюсь не думать об Ингрид. Стараюсь не думать о крови, стекающей с ее рук в воду, о ее безжизненном теле, вытянутом в ванне. Ромео выпивает яд, и я представляю, как он сидит в кафе, не в костюме, а в футболке и джинсах.
Когда Джульетта приходит в себя и видит мертвого Ромео, голос Мэдди настолько переполнен чувств, что мне остается только перестать ее слушать. И хотя я знаю, что сейчас будет, я не хочу этого видеть. Не хочу видеть, как юная девушка вонзает в себя нож, даже бутафорский. Я смотрю на Дилан в надежде, что она скажет что-нибудь. Ее взгляд прикован к сцене, к Мэдди. Она зачарована происходящим.
Тейлор сжимает мою ладонь. Я начинаю заполнять голову бессмысленными фразами; пытаюсь вспомнить биологические факты, но не слышу их. Кажется, там было что-то про доминантные гены? Голубые и карие глаза? И пока я пытаюсь вспомнить, Тейлор наклоняется ко мне и шепчет: «Отвернись. Смотри на зал». И я смотрю на зал. Матери промакивают глаза платками; отцы энергично моргают. Девушки нашего возраста вытирают щеки рукавами, а парни неуютно ерзают в креслах.
А потом Тейлор шепчет: «Мне кажется, это признак хорошей игры», шепчет: «Ты когда-нибудь бывала на Шекспировском фестивале в Оринде? Он проходит на открытом воздухе – там всегда такая холодрыга, что можно жопу отморозить», шепчет: «Я как-то видел адаптацию “Генриха V” в виде вестерна. Генрих был в ковбойской шляпе», шепчет: «Кейтлин. Уже можно смотреть», шепчет: «Все закончилось».
После пьесы большинство зрителей расходятся, а мы остаемся в театре.
– Кейтлин! – Ко мне идет Мэдди. Мы обнимаемся. – Я так рада, что ты пришла! Спасибо тебе.
– Ты была невероятна, – говорю я. – До сегодняшнего вечера я не особо любила Шекспира, но теперь…
Тейлор пожимает ей руку.
– Ты бы видела, как все рыдали. Ты очень здорово играла.
Мы выходим на улицу, и Мэдди с Дилан здороваются с другими людьми, а мы с Тейлором стоим в сторонке и ждем их. Постепенно толпа рассасывается, остальные их друзья расходятся, и Дилан с Мэдди начинают целоваться. Несколько проходящих мимо мужчин останавливаются и смотрят на них. Тейлор смотрит на них.
Тейлор переводит взгляд на меня и выгибает бровь.
– Э-э… – мямлю я. – Они редко видятся.
– Нет, все нормально, – говорит он. – Кажется, они и правда любят друг друга. Мне нравятся твои подруги.
– Мне тоже нравятся твои друзья, – говорю я и, подумав, решаю уточнить: – По крайней мере, Джейсон.
Тейлор смеется.
– Да, Джейсон мне как брат. Он мой лучший друг.
На улице холодает. Я натягиваю рукава маминого свитера пониже. Оглядываюсь на Дилан и Мэдди. Они продолжают целоваться.
Мы с Тейлором смотрим друг на друга. Неловкая пауза затягивается. Я слышу, как Мэдди и Дилан шепчутся между собой. А потом мы с Тейлором одновременно шагаем навстречу друг другу, обнимается и начинаем целоваться.
Тейлор приносит карту. Я приношу наши заметки и колонки для айпода. Мистер Джеймс спрашивает, кто хочет выступить первым, и мы с Тейлором одновременно вскидываем руки. Мы ненавидим публичные выступления и хотим освободиться поскорее.
– Тейлор, Кейтлин. Отрадно видеть такой энтузиазм. – Он садится за первую парту, среди учеников, и ободряюще смотрит на нас.
Мы с Тейлором выходим вперед. Я стараюсь не обращать внимания на недобрые взгляды чирлидерш.
После премьеры прошло чуть больше недели. С тех пор мы созванивались шесть раз и трижды обедали вместе – разумеется, с Дилан и Джейсоном. Один раз целовались перед уроками на школьной парковке, трижды – в холле после алгебры и каждый день – после школы. Во вторник, на перерыве, Бетани – бывшая девушка Генри – разговаривала с Тейлором, пока он ждал меня у кабинета английского, и, когда я подошла, он спросил: «Бетани, ты знакома с Кейтлин?» Бетани, едва взглянув на меня, помотала головой. «Тогда, – сказал Тейлор, – познакомься, это моя девушка, Кейтлин». И он коснулся моего предплечья, и Бетани поздоровалась, но я едва ее услышала.
Я вставляю колонки в розетку под доской и подключаю айпод. Включаю песню французской певицы Эдит Пиаф. Моя мама ее обожает. Запись – старая, шероховатая – подходит нам идеально. Конечно, она гораздо моложе Жака де Сора, но настраивает на правильный лад.
Мы вешаем на доску огромную карту Европы.
Тейлор смотрит на меня, ожидая сигнала. Я киваю. Прокашлявшись, он сверяется со своими заметками.
– Жак де Сор, – начинает он, – был очень разносторонней личностью. Он был математиком, гражданином Франции, большим ценителем улиток и пиратом.
Раздаются смешки. Хороший знак. Я заглядываю в листок и подхватываю:
– Он родился в портовом городе Ницца. Море всегда притягивало его. Его любовь к математике началась с подсчета секунд между волнами, которые бились о берег у его дома. Он так увлекался своим занятием, что матери каждый вечер приходилось забирать его домой после темноты, и жители Ниццы прозвали его
Я бросаю взгляд на класс – похоже, нам удалось всех заинтересовать. Мистер Джеймс одобрительно улыбается и показывает большой палец.
– На этой карте, – говорит Тейлор, – отмечены все места, где побывал в своих странствиях Жак де Сор. Все начиналось вполне невинно. Днем он работал на чужих кораблях – в основном это были грузовые суда, – а по ночам проводил свои безумные эксперименты.
– Пока не связался с дурной компанией, – добавляю я.
Все смеются.
Под пение Эдит Пиаф мы продолжаем по очереди рассказывать эпизоды из жизни Жака де Сора и переходим от кнопки к кнопке на карте. Про математику мы говорим немного, но, похоже, мистера Джеймса это не смущает. Спустя пятнадцать минут мы заканчиваем, и нам аплодируют. Я выключаю айпод, а Тейлор сворачивает карту. Мы возвращаемся на места. Большинство выходят к доске с наспех нарисованными плакатами. Пара человек подготовили неряшливые презентации в PowerPoint. Бо́льшую часть выделенного на презентацию времени они тратят на то, чтобы открыть файл, а в оставшиеся минуты торопливо перечисляют скучные факты биографии. Когда урок подходит к концу, я понимаю, что никто не потратил на подготовку столько времени, сколько потратили мы. Более того, я сама никогда не тратила столько времени на другие задания.
После урока Тейлор говорит:
– Погуляем после школы?
Как бы меня ни привлекала мысль провести время с Тейлором, я говорю:
– Извини, у меня есть одно дело.
Дорожная инспекция расположена в невзрачном приземистом здании, но для меня оно похоже на красочный туристический буклет, кричащий: «Загляните внутрь и посмотрите, что упускаете».
Я записалась на экзамен несколько недель назад. Я не знала, соберусь ли, но это произошло: я прохожу через двойные стеклянные двери мимо охраны и очереди из людей, которые не записались заранее. Экзаменатора зовут Берта, и ее волосы выкрашены в кислотный рыже-розовый цвет. Она на секунду поднимает глаза от планшета, называет мое имя и начинает быстро проставлять галочки в квадратиках. Мы выходим через заднюю дверь к маленькой машинке, и Берта указывает мне на водительское сиденье. Я сажусь в кресло; она шумно захлопывает дверь со своей стороны.
Только теперь до меня доходит: наверное, стоило попрактиковаться.
Не считая той единственной поездки на машине Тейлора, я не садилась за руль несколько месяцев, а когда еще водила, делала это редко. Папа несколько раз отвозил меня на парковку «Сэйфвея» рано утром в выходные, а мама однажды пустила меня за руль на автостраде, а после сказала: «Молодчина!» Но все десять минут, что я была за рулем, стараясь держаться разрешенных шестидесяти пяти миль в час, она цеплялась за свое кресло так, словно это был спасательный плот. А еще был Сэл, мой инструктор по вождению. Со своими обязанностями он справлялся, прямо сказать, не ахти. Однажды утром мы с ним объехали Лос-Серрос, и он, убедившись, что бо́льшую часть времени я еду по своей полосе, сказал: «Водить ты умеешь, милая. Давай я напишу, что мы отработали наши пятнадцать часов, и на этом закончим».