Нина Лакур – Замри (страница 14)

– Кажется, здесь собираются строить дом.

Я начинаю возиться с диафрагмой.

– Что ты делаешь?

– Хочу сделать фото засвеченным и смазанным.

Дилан смеется.

– Напомни, почему ты хочешь сделать максимально отстойную фотографию?

– Учительница фотографии ненавидит меня, а я ненавижу ее.

– Логично.

Дилан наблюдает, как я фотографирую землю. Свет именно такой, как мне нужен, не слишком яркий. Контраста между землей и небом почти не будет. Когда я делаю очередной снимок, Дилан качает головой.

– Но почему она тебя ненавидит?

Я пытаюсь придумать, как объяснить ей, чтобы она не психанула, как родители. Я перестаю возиться с камерой и сажусь рядом с ней на край тротуара.

– Сложно объяснить. В прошлом году я училась у нее вместе с Ингрид. Тогда она была ничего. Но Ингрид – потрясающий фотограф. – Я осекаюсь. – Была. Потрясающим фотографом. И мисс Дилейни была со мной вежлива просто потому, что я всегда ходила с Ингрид.

– А теперь все изменилось?

– Она полностью меня игнорирует.

Дилан кивает и пристально смотрит на меня.

– Понимаю, – наконец говорит она. – Ты делаешь это, чтобы привлечь ее внимание.

– Нет! – говорю я резче, чем хотела. – Просто я не вижу смысла стараться ради ее уроков.

Дилан упирается ладонями в тротуар и, задрав голову, смотрит в небо. Я перевязываю шнурки на кедах.

– Ты только не обижайся, – говорит она спустя какое-то время, – но, по-моему, все не так просто. Мы только что прошли полмили, чтобы ты сфотографировала землю. Выходит, ты все-таки прилагаешь усилия. Ты очень хочешь ей досадить.

– А, – говорю я, – да ты у нас гений, с какой стороны ни погляди. Не хочешь приберечь свою глубокомысленность для будущих эссе?

Она хохочет.

– Я хочу пить. А ты?

Мы проходим еще один квартал. Дом Дилан меньше остальных и выкрашен в темно-синий.

– У тебя старый дом.

– Да, родителям не нравятся эти громадины. – Она кивает на трехэтажные бежевые дома, окружающие ее маленький домик. – Даже белый заборчик есть, – говорит она. – Все как полагается. Я сказала родителям: раз уж мы переезжаем в пригород, то на полумеры я не согласна. Смотри, как я могу.

Она останавливается и одним прыжком перемахивает через ограду. Это действительно забавно: Дилан в темной бунтарской одежде, со взъерошенными волосами и смазанным макияжем, скачет через опрятный выбеленный штакетник.

Гостиная Дилан украшена старыми плакатами в духе иллюстраций из учебников. На каждом изображен цветок или плод, подписанный снизу мелкими буквами. Мы идем в ее комнату, и, пока она кладет рюкзак и снимает свитер, я разглядываю ее стол. Ноутбук, блокнот и кружка с несколькими карандашами. Рядом с кружкой – фотография в тонкой серебряной рамке. На ней девушка с короткими светлыми волосами и широкой улыбкой.

– Кто это?

– Это Мэдди.

– Из твоей старой школы?

– Да. – Дилан открывает окно у кровати. – Мы встречаемся уже пять месяцев.

– Ого, – говорю я. И снова начинаю глупо кивать. Я просто не могу остановиться. Что бы такого сказать, чтобы она поняла, что я вовсе не смущена? – Супер!

Получается так восторженно, что Дилан удивленно выгибает бровь.

Я смотрю на пробковую доску над ее столом и вижу фотографию очаровательного малыша. На нем резиновые сапоги, он играет в песке. Снимок напоминает старые моментальные фотографии – хотелось бы мне знать, как добиться такого эффекта: красивый мягкий фокус и приглушенные цвета, которые с первых секунд вызывают чувство ностальгии.

– Красивая фотография.

Дилан бросает взгляд на снимок и отворачивается.

– Так. Пить, – говорит она. – Идем.

Мы спускаемся на кухню с ярко-желтыми стенами. Над плитой на металлической рейке висит миллион кастрюлек и сковородок.

– Мама работает поваром, – поясняет Дилан. – Она обожает свою кухню. Когда мы выбирали дом, папа сразу шел во двор, я смотрела спальни, а мама проверяла кухню. Это первый дом, который устроил нас всех. И мы его взяли.

Она достает из шкафа два стакана.

– Воду? Сок? Лимонад?

– Можно просто воду.

– Простую или газированную?

– Газированную.

– Так вот, – Дилан протягивает мне стакан, – хочешь завтра поехать со мной в город? Я хочу встретиться с Мэдди и парой наших друзей.

– Конечно, – говорю я и делаю глоток, чтобы она не видела, что я улыбаюсь.

Вернувшись домой, я заношу фотоаппарат в комнату и спускаюсь вниз. Я отпираю машину и сажусь на заднее сиденье, но почему-то никак не могу устроиться. Мне слишком тесно, слишком темно. Я перебрасываю рюкзак вперед и протискиваюсь на пассажирское кресло сама. Отсюда вид открывается другой: я вижу больше дома, больше террасы. Больше всего.

Я достаю из рюкзака дневник Ингрид, упираюсь коленями в приборную доску и начинаю читать.

дорогая шелушащаяся штукатурка!

ты, конечно, прекрасный пример – как ее там? – аллитерации! но главное – ты красивая и печальная, совсем как я, и чем больше отходит красивый слой, тем печальнее мы с тобой становимся. к слову, это вроде бы метафора. кейтлин точно знает, что это. наверно, она сказала бы что-то вроде «чего ты сопли распустила», или «да что с тобой сегодня», или еще что-нибудь обидное. она не знает, каково быть мной. сегодня, когда я брила ноги, я с силой провела лезвием по коже – под таким углом, чтобы оно вошло глубоко, но не слишком. мне всегда кажется, что если я надавлю чуть сильнее, то смогу пережить день и мне станет гораздо легче. но это не работает. мне нужно найти настоящий нож, какими в кино орудуют суровые мужики, бормоча себе под нос и глядя в грязное зеркало в грязной темной ванной. но даже после обычной бритвы кровь пропитала гольфы, которые я хотела сегодня надеть. перед выходом из дома я заметила, что на щиколотке они уже побурели от крови, и мне пришлось их снять, выбросить в мусорку, переодеться в штаны и бежать к кейтлин, которая, кстати, начинает беспокоиться или что-то подозревать. она становится серьезной и пристально смотрит на меня, когда думает, что я не замечаю. я пытаюсь быть хорошей девочкой и пить все таблетки, которые дает мне мама, но из-за них меня клонит в сон и я не могу мыслить четко. джейсона сегодня не было на биологии. отстойный день. совсем как я.

ингрид

Закончив читать, я прячу дневник в бардачок. Почему она ничего мне не рассказывала? Может, она думала, что я не справлюсь, что я живу в тепличных условиях, что я слишком наивна? Если бы она рассказала, зачем она себя режет, рассказала, что ее рассеянность вызвана таблетками, рассказала, что она вообще принимает таблетки, что она проходит лечение – хоть что-нибудь, – я бы в лепешку расшиблась, чтобы ей помочь. Я не говорю, что я супергероиня. Я не говорю, что заслонила бы ее от всех проблем. Я просто говорю, что единственная причина, по которой тот день был отстойным, заключается в том, что она сама сделала его таким. Все это время я была обычным подростком, жила обычной жизнью и для меня все имело значение.

На следующий день на алгебре Тейлор проходит мимо своего обычного места и садится за парту передо мной. Он не здоровается – просто садится спиной ко мне, как будто это в порядке вещей. Мистер Джеймс возвращает нам тесты. У меня 89 процентов. Я делаю пометки, пытаясь разобраться, где допустила ошибку.

Тейлор разворачивается и смотрит на мой листок.

– Ого, – он показывает мне свой тест, – у нас с тобой одинаковый результат. Надо же.

– Угу, – говорю я саркастично, но на самом деле я рада, что он сидит рядом и разговаривает со мной.

– Если у кого-то есть вопросы по тесту, я буду ждать вас после урока, – говорит мистер Джеймс. – Через несколько минут мы разберем домашнюю работу, но сперва я хочу рассказать вам о новом задании. Таким вы еще не занимались. Я хочу, чтобы вы разбились на пары и выбрали математика из любой страны, живого или уже умершего, и подготовили презентацию, в которой расскажете нам о его жизни, достижениях, а также об исторической и политической обстановке, в которой он работал.

Он продолжает говорить о том, что математика – это не только школьный предмет, что она связана с повседневной жизнью. Тейлор снова разворачивается ко мне.

– Давай вместе? – спрашивает он.

– Давай, – шепчу я и чувствую, как у меня начинают пылать уши.

Он отворачивается.

Мистер Джеймс говорит:

– Когда вы разобьетесь на пары, дайте мне знать.

Рука Тейлора взлетает в воздух.

– Да?