Нина Лакур – Замри (страница 16)

Она говорит об этом так убежденно, что я ей верю.

– Что планируешь делать после выпуска? – спрашиваю я. – Переедешь в Лос-Анджелес?

– Нет. – Мэдди мотает головой, и ее белые серьги-ракушки раскачиваются взад-вперед. – Меня интересует только театр.

Я отпиваю свой макиато и жалею, что не заказала что-нибудь другое. Мне нравятся маленькие чашечки и пенка, но он для меня слишком горький. Я пока не нашла свой кофе.

– А ты, Дилан? – спрашиваю я. – Что нравится тебе?

Дилан пожимает плечами.

– Самой бы понять.

Мэдди смеется.

– Она просто не любит хвастаться. Она невероятно умная. Знаешь, где она проводила лето пять лет подряд?

Дилан смеется.

– Заткнись, – говорит она беззлобно.

– В лагере с изучением физики! – вопит Мэдди. И повторяет со значением: – С изучением физики.

Мне сложно в это поверить. Во время обеда ботаники в нашей школе сбиваются вместе и обсуждают проходные баллы в Массачусетском технологическом. Да и мало кто может хорошо разбираться одновременно в науке и в английском.

Дилан пожимает плечами.

– Мы делали магниты, измеряли свет и все такое. Было весело.

Мы сидим и болтаем еще какое-то время. Интересно, каково это – по-настоящему гореть каким-то делом? Я думала, что горю фотографией. Я думала, что мне нравится этим заниматься и у меня хорошо получается. А теперь оказалось, что мне просто нравится.

– Я сейчас вернусь. – Дилан поднимается из-за стола, и Мэдди с улыбкой провожает взглядом ее нескладную фигуру с узкими лопатками и гнездом на голове.

Когда Дилан скрывается в кафе, Мэдди говорит:

– Я рада, что она с тобой познакомилась. Она переживала, что не найдет в Лос-Серросе друзей.

Я беспокойно ерзаю в кресле.

– Да, – говорю я. – У нас маленькая школа.

– Соболезную по поводу подруги.

Я замираю, глядя в свой макиато. Чашка еще полная, и кофе остывает.

– Прости, – говорит Мэдди. – Странно, наверное, слышать это от меня. Я просто хочу, чтобы ты знала: Дилан тоже потеряла близкого человека. Она не любит об этом говорить, так что лучше не поднимай этот вопрос. Но знай: она понимает, что ты чувствуешь. Она замечательная. И еще я рада, что ты познакомилась с ней.

Домой нас отвозит мама Дилан. Я сижу вместе с Мэдди на заднем сиденье машины и думаю, как Мэдди удается ночевать у Дилан. Потому что мама Дилан, очевидно, знает об их отношениях. Интересно, они спят в комнате Дилан?

Когда мы подъезжаем к моему дому, Дилан оборачивается.

– Пообедаем в понедельник вместе? – спрашивает она.

– Ага, – говорю я. – Встретимся у шкафчиков.

– Заметано.

Я благодарю ее маму и собираюсь сказать Мэдди, что была рада познакомиться, но тут она отстегивает ремень безопасности и обнимает меня.

– Рада была познакомиться, – говорит она. – Надеюсь, скоро увидимся.

Я обнимаю ее в ответ. Когда мы отпускаем друг друга, Дилан и ее мама смотрят на нас с улыбкой. Мне хочется остаться в этой машине навсегда. Я хочу, чтобы время остановилось. Я упрусь коленями в спинку кресла Дилан и буду просто сидеть. Но за занавесками в моем доме горит свет, и я открываю дверь машины и выхожу в ночь.

– Пока, – говорю я.

Они прощаются со мной.

Дома родители спрашивают, как прошел мой день.

– Хорошо, – говорю я с улыбкой. – Очень хорошо.

Они вглядываются в мое лицо. Не обнаружив ничего похожего на сарказм, они оживленно переглядываются и улыбаются.

Я чищу зубы и вспоминаю, как мы с Дилан шли по городу, а нас окружали высокие здания. Даже воздух в городе был более живой. Думаю, нам нужно выбираться в Сан-Франциско каждый день – или по крайней мере несколько раз в неделю. Когда я выключаю свет и ныряю под одеяло, я представляю себя в будущем: я лежу под деревом с друзьями Дилан, которые теперь и мои друзья тоже. Я выгляжу как они; на мне одежда, которая мне идет. Мы рассказываем истории какому-нибудь новичку.

Проходит минута. Я снова включаю свет.

Ингрид.

Я достаю ее дневник и читаю.

дорогая кейтлин!

когда ты ушла сегодня, я начала рыдать и никак не могла остановиться. я столько всего хочу тебе рассказать, но не могу. иногда мне кажется, что моя мать сумасшедшая. она раздувает проблему из крошечных мелочей, которые даже странностями не назовешь. но когда я вижу, что меня не понимаешь даже ты, – вот тогда я осознаю, что перешла границу. ты смотришь на меня, и я вижу по твоему лицу, что ты вдруг на секунду перестала меня узнавать, и это выбивает меня из колеи. меня как будто парализует. а потом я начинаю сомневаться во всем, что делаю. вот, например, нормально ли это, что я включила свет в своей комнате, прежде чем туда войти, вместо того чтобы войти и включить свет, как делают другие люди? нормально ли, что иногда я смотрю в зеркало и думаю, какая же я красотка, а иногда я смотрю и думаю, что я уродина? ночами я сижу на разных сайтах. оказывается, бывает так, что нормальные люди сходят с ума, начинают считать себя гитлером и повторять: «простите, простите». а есть люди, которые так боятся выйти из дома или даже из комнаты, что всю жизнь проводят в одиночестве. а некоторые убивают своих детей, потому что считают, что так им велел бог, и я постоянно боюсь, что стану одной из этих людей. каждый день мне хочется рассказать тебе про таблетки, которые мне приходится пить, и про то, как врачи оценивают каждое мое действие и строчат в своих блокнотах, и мне ужасно хочется знать, что они обо мне пишут. что они обо мне пишут?? мне хочется рассказать тебе обо всем, но я не могу, потому что я не вынесу, если это выражение будет у тебя всегда. я просто хочу, чтобы ты смотрела на меня и считала меня нормальной. пожалуйста, кейтлин.

ингрид

У меня сжимается сердце. Я никогда не считала себя идеальной – даже близко, но я и не думала, какое чудовище я на самом деле. Теперь, когда я это понимаю, меня переполняет раскаяние. Когда мы переодевались в раздевалке и Ингрид смотрела на себя в зеркало и говорила: «Как ты меня терпишь? Я такая уродина», я даже не смотрела на нее. Я слушала ее вполуха. Я думала, что она просто выделывается или напрашивается на комплимент, как делали все. Я не понимала, насколько ей было страшно, – а должна была, потому что для этого и нужны друзья. Друзья замечают. Поддерживают друг друга. Видят то, чего не видят родители. Если бы я могла повернуть время вспять, я бы встала рядом с ней у зеркала и перечислила все то прекрасное, что вижу в ней. И всякий раз, когда она начинала вести себя странно и замолкала, я не должна была уходить. Я должна была включить музыку и вместе с ней сидеть в ее комнате, и пусть я не могла последовать за ней в темные уголки ее разума, я по крайней мере могла дожидаться ее снаружи. А главное – я не должна была закрывать глаза на порезы, ожоги и синяки, которые она оставляла на своем теле. Я должна была замечать их, потому что они были ее частью. Она заслуживала, чтобы ее видели всю, целиком. Чтобы кто-то попытался ее понять.

Моя лучшая подруга умерла, а я могла ее спасти. И как же неправильно, как же чудовищно неправильно, что сегодня я вернулась домой с улыбкой на лице.

Зима

Я выхожу из дома, едва начинает светлеть. Я энергична и напряжена, заторможена и вымотана до предела. Мне всегда казалось, что это взаимоисключающие состояния, но вот она я – иду в школу, с трудом удерживая глаза открытыми и вдыхая морозный воздух.

За полтора часа до начала уроков школа напоминает город-призрак: пустая парковка, ни одного автобуса, ни одного человека.

Я пробираюсь в фотолабораторию.

Мы с Ингрид делали это постоянно. В ней всего одно окно. Лаборатория находится в дальнем конце здания, где все заросло сорняками и никто не ходит. Школьный сторож, наверное, и вовсе о ней не знает. Как-то раз мы с Ингрид отперли дверь изнутри, и с тех пор она так и осталась открытой.

Я открываю окно, забрасываю внутрь рюкзак, подтягиваюсь сама и забираюсь в лабораторию. Закрываю окно и минуту просто стою в кромешной темноте. Потом на ощупь иду к проявочной.

Может, дело в том, что я почти не спала, а может, темнота нагоняет сонливость, но, едва я закрываю за собой дверь проявочной, я вижу перед собой Ингрид. Она включает лабораторный фонарь и, стоя в его красном свете, достает из сумки пленку. Ее желтое платье и босые ноги – единственные светлые пятна в темноте. Она стоит спиной ко мне. Всякий раз, когда она поворачивается, я вижу ее профиль. Мне хочется коснуться ее, но я остаюсь на месте. Возможно, если я не буду шевелиться, этот момент продлится вечно.

Не оборачиваясь, она говорит: Я сегодня отсняла потрясный материал.

Какой?

Я просто сидела в своей комнате, и на ветку у моего окна прилетела птичка.

Просто сидела? А о чем ты думала?

Да так. Ни о чем. Так вот. Она крутилась вокруг, прыгала с ветки на ветку, пока я ее снимала.

Я нашла твой дневник. Ты ведь специально его спрятала, чтобы я нашла?

А потом она вспорхнула и захлопала крыльями так быстро, что они превратились в два смазанных пятна.

Я не знала, что тебе было страшно.

Она как будто ждала меня, как будто знала, что получится отличный кадр. Я успела сделать не меньше трех снимков, пока она висела в воздухе.

Она наконец поворачивается ко мне. Ясные голубые глаза, насмешливая улыбка. Тыльной стороной руки она осторожно, чтобы не испачкать реагентами щеку, смахивает с лица светлую прядь. Моя грудь взрывается острой болью. Я забыла, что должна дышать.