Нина Кромина – Калейдоскоп прозаических миниатюр №3. Коллективный сборник (страница 8)
АЛЕКСАНДР ГОРОХОВ, МОСКВА
В реанимации
Антон открыл глаза. За окном, летал ангел. Потом замер в воздухе и обнял другого.
– Неужто рай и в самом деле есть. А я сомневался, – удивился Антон.
Слева застонали. Он повернул голову и увидел мумию.
– Это что же, в раю есть и такие? А я думал, что все тут становятся молодыми и красивыми.
К мумии, подошла седая женщина в белом халате. Поправила бинты, вздохнула:
– Ну, чего ты? Из вредности не даешь людям отдыхать? Будет завтрак – покормлю, а пока, если хочешь пить, дам?
Мумия закивала. Старушка засунула ему в рот трубочку. Мумия хрюкала, пока вода в пластиковом стакане не кончилась. Потом умолкла.
Добрая женщина увидела, что Антон смотрит на неё. Спросила, хочет ли пить. Антон не хотел.
– Этот борщевиком намазался, – прошептала ему и презрительно показала на мумию. – Хотел откосить.
Потом добавила:
– А у тебя теперь все в порядке. После завтрака будет обход. Профессор посмотрит, и переведут в обычную палату.
Антон, наконец, заметил, что обклеен датчиками, что из вены торчит трубочка, а по ней в него по капле вливается лекарство. Над кроватью, куда тянулись провода, пикало. Спросил, что это.
– Это твой пульс. А на мониторе кардиограмма, температура и давление. 37,3 градуса. А давление 115 на 70. – Объяснила санитарка. – Это хорошо. Завтрак я тебе, сынок, принесу. А то без сознания третьи сутки. Небось, проголодался.
– Спасибо, – сказал Антон. Понял, что не в раю и не огорчился.
Ангелы за окном оказались голубями и сидели на длинном электропроводе, который тянулся к соседнему зданию.
Осеннее солнце улыбалось голубому небу. Пиканье убаюкивало, и он задремал.
– Ну, как дела, герой?
Антон проснулся, увидел врачей.
– Извини, что разбудил, – пошутил профессор, – хотел познакомиться с воином, из которого извлек полкило металлолома. Меня зовут Вадим Сергеевич. Ты молодец и все у тебя теперь в порядке. Полежишь у нас, а как раны заживут, направим в санаторий, а после домой. Не возражаешь?
– Нет! – Антон улыбнулся.
– Вот и славно. – Профессор был явно доволен. Кивнул и приказал, – после обеда, переводите в другую палату.
Потом вытащил из кармана горсть черных толстых ребристых иголок, длиной сантиметра четыре и вложил в руку Антона.
– Хотел прикарманить твою собственность, но возвращаю на память.
– Мне не жалко, оставьте себе, – нашелся Антон.
Все засмеялись.
После обеда перевезли. Полковник из военного округа на следующий день вручил медаль «За отвагу». Новенькую, почти, как у деда. Только у деда потемневшая и, как показалось, чуть большего размера.
А еще через два месяца, он весело рассказывал родным, как сбил большущий дрон, похожий на самолет, но тот успел сбросить на парашюте кассетные бомбы. Из штабного блиндажа в это время выходили комбат и командир полка. Бомбы могли вот—вот взорваться. Объяснять было некогда, Антоха подбежал к ним и затолкнул назад. Оглянулся, тут и бабахнуло. Одну натовскую кассетную начинку он и принял. Как потом везли в госпиталь, что делали, не помнил. Помнил только голос комбата: «Миленький, держись! Не смей умирать! Приказываю держаться!…». Остальные слова командира при матери и сестричках, не говорил.
ЮЛИЯ ГРАЧЁВА, МОСКОВСКАЯ ОБЛАСТЬ
Как тётя Галя на весь район прославилась
Случилась с моей тётей забавная история. Тётя Галя живёт в деревне вдвоём со спаниелем. Деревня большая, у каждого своё хозяйство: куры, утки, кролики.
Однажды, под вечер, а дело было летом, её спаниель принёс в зубах мёртвого кролика. Тётя не на шутку испугалась. «Ну всё, – думает, – попадёт мне! Видно соседский кролик из клетки удрал, а мой пёс поймал его и задушил ненароком».
С соседями отношения портить, сами знаете, опасно. Михалыч мужик крутого нрава, но по—соседски всегда придёт на помощь: то с электричеством подсобит, то с дровами одинокую женщину выручит.
Решила тётя Галя кролика обратно вернуть. Отмыла от грязи, феном высушила. Лунной ночью перелезла через невысокий заборчик. Благо соседская собака не возражала, признала женщину. Только буркнула недовольно пару раз на гостью и гремя цепью ушла обратно в будку. Кроль занял свободную ячейку. И тётя, никем, кроме пса, не замеченная, вернулась так же через забор домой. «Некрасиво получилось, нехорошо. Но дело сделано, потом как-нибудь признаюсь», – говорила она себе, отмывая руки.
Утром тётя Галя копалась в огороде, ждала, когда сосед крольчатник осмотрит. Переживала и всё поглядывала с опаской на его участок. Только пёс иногда с укором посматривал в её сторону.
Вдруг Михалыч подходит к общему заборчику и говорит:
– Галь, а Галь! – глаза его выпученные, волосы взъерошенные – Представляешь, позавчера сдох кролик, так я его под забором закопал. Сегодня утром гляжу, а он снова в своей клетке лежит. Воскрес! Мало того, душистый и шерсть чистая, блестящая! Чудеса… Не знаю, что и думать!
Тут тётя Галя не выдержала, рассмеялась. Смеялась и тут же каялась.
– Ох, Михалыч, прости ты меня! Смалодушничала. Как я испугалась, что накликаю на себя гнев соседский, что добрые наши отношения испортит спаниель мой. Вот и решилась на подлог. Прости, прошу, не серчай!
И Михалыч расхохотался до слёз, так громко, что сбежалась вся улица. И понеслась история по всей деревне. Даже в районной газете напечатали.
ТАТЬЯНА ГРИБАНОВА, ОРЁЛ
Алёнкина сойка
Если Алёнка тихонечко прокрадётся к жасминовому кусту, то в его зарослях, на самой дальней—предальней ветке, что прикрыта от глаз порослью всякого—разного вьюна и дурнопьяна, сможет увидеть, как каждый апрель несколько лет кряду из сухих корешков и травинок обустраивает себе гнездо удивительная птица – голубая сойка. Бабушка, правда, бывало, когда завидит её над огородом, кличет по—свойски: «Соя!».
А птица эта расчудесная – из себя голубоватая, а подбрюшье слегка коричневое, цвета пеночки из топлёного в печи молока. Шейка – белым—белая с чёрными нитками ожерелок. На головке – малюсенький гребешок. Чуть что, заподозрит сойка неладное – взъерошит, вскинет его, крохотный: видать, думает, что вусмерть им врага запугает. А то и вовсе – ка—ак начнёт ворчать: и по—собачьему, и по—кошачьему, и ещё по—другому – по—такому, по какому выучилась.
Кончики крылышек у неё окунуты в небесную краску, и окружья глаз голубые—преголубые! Так и горят они, так и сияют! А под клювом у сойки, будто усики, две чёрные полосочки. «Не птичка, а картинка!» – скажет, бывало, об Алёнкиной сойке баба Дарья.
Вот отчего—то припомнилось вдруг Алёне и такая картинка. Спустя две, а то три недели, как пичужка усядется на гнездо, девчонка, бывало, обнаруживала на земле скорлупки зеленоватых, с серо—бурыми пятнышками, меньше лещинного орешка, яиц. В гнезде тонюсенько под раскрылившейся мамкой попискивали голые новорождённые птенчики, а суматошный родитель носился над грядками, собирая для своей детвы червячиный и блошиный прикорм.
Бывало, пропадёт сой в дубняке за околицей, нет и нет его. Уже и хозяйка его забеспокоится – как не встревожиться—то? Эвон сколько котов в деревне, да и своей сестры, птицы хищной, вдосталь, возьми хоть того же ястреба, что обретается в ближнем сосняке. «Не переживай, сойка, – успокаивает тогда птичку Алёнка, – куда он от семьи денется, сколь годков вы уже вместе?».
А и правда, прислушается Алёнка: «Кре—кре—рахх—рахх!» – объявился, жив—здоров кормилец. Так и мало того, желудей натащил – даже лететь не может, «пёхом чешет», корму – ешь не хочу. «Под языком—то у него, – усмотрела Алёнка, – цельный мешок для таких переносок имеется».
Мужичок у сойки, хоть сам – в чём душа держится, заботливый, такого днём с огнём поискать. И тут, и там у соя припасы. И правильно! Обернуться не успеешь – как крот в земь уйдёт, повиснет на кустах седое бородьё повилик, уж и захолодает… Летать туда—сюда, на юга да в обратку, умаешься – легче поднабить закрома да перебедовать лихое холодное время в своём дому.
ЛИДИЯ ГРИГОРЬЕВА, ЛОНДОН
Из «Романа в штрихах ТЕРМИТНИК»
Ни от чего
Хоть на улицу не выходи! Чтоб на негатив не напороться. Казалось бы, в этой стране нет никакой войны. Она всегда привычно воюет где-то там, далеко, чужими руками. Только деньги иногда даёт воюющим да оружие устаревшее туда охотно посылает, если выгода есть.
Жить бы да радоваться. А вот поди ж ты…
Соседей этих она давно не видела. И вот сейчас они её окликнули. Она знала, что Синтия была американка и по многу месяцев проводила за океаном, ухаживая сначала за матерью, потом за больной сестрой. Похоже, тяжёлая онкология была бедствием для её американской родни. Муж Синтии, состоятельный адвокат уголовного права Брайян, чаще всего одиноко выгуливал их маленькую, почти игрушечную, собачку, и был в очевидной депрессии от одиночества. При редких встречах на прогулках в соседнем парке он не стеснялся ей об этом говорить. И хоть сейчас они были вдвоём, по унылому виду мужа было понятно, что Синтия опять собралась в Америку. Вроде бы там её больные родичи уже скончались, что ж она не бережёт тут своего словно в воду опущенного и на вид вполне себе болезненного мужа! Вот и выхаживала бы его. Уж ему явно за шестьдесят. Опасный для мужчин возраст.
Словно прочитав её мысли, Синтия сказала: «Знаешь, я завтра опять улетаю. А вот Брайяну летать врачи запретили. Приступы паники. Затяжная депрессия. Вчера мы с ним отдали нашу Милли на кремацию. И у собачек бывает онкология. Саркома лимфатических узлов. Она очень страдала. Не знаю, как он это перенесет пока меня с ним не будет. Наш психотерапевт прописал ему активную социальную жизнь и прогулки. Как лекарство от уныния. Но Милли теперь нет, гулять ему будет не с кем и незачем. Чтобы немного отвлечься, мы в новый модный Кофешоп собрались. Поедешь с нами за компанию? Это недалеко. Там и знакомых можно встретить. Пообщаемся все вместе по соседски. А крепкий кофе и сладости для нас с ним – заменители счастья».