Нина Кислицына – Любовь приходит однажды (страница 8)

Кира слушала, и от холода у неё горели щёки, а от песни сжималось

горло. Когда он закончил, она молчала долго.

— Ты плачешь, что ли? — спросил Слава, наклоняясь к ней.

— Нет.

— Врёшь.

Он провёл большим пальцем по её щеке, стирая что-то мокрое, и

Кира сама не заметила, как подалась к нему. В следующую секунду

он поцеловал её — осторожно, будто спрашивал разрешения. Губы у

него были сухие, тёплые, с привкусом мяты. Кира ответила, запустила пальцы ему в волосы, потянула к себе. Гитара глухо

звякнула, соскользнув с его колен, и он засмеялся ей в губы, не

отрываясь.

13

— По-моему, я поцарапал колено, — пробормотал он.

— Заткнись.

Она снова поцеловала его, и в этот раз он уже не был осторожным.

Его ладони легли ей на талию, притянули ближе, пальцы прошлись

под краем футболки, по пояснице. Кира вздрогнула — от холода и от

того, как остро отозвалось тело. Они целовались на обшарпанной

скамейке, под фонарём, пока мимо не прошла женщина с собакой и

не кашлянула осуждающе.

Слава отстранился первым, упёрся лбом в её лоб.

— Это честно? — спросил он, повторяя её вчерашнее слово.

— Да.

— Тогда слушай. — Он взял её лицо в ладони, заглянул в глаза. — Я

не знаю, чем это закончится. Но я хочу, чтобы ты была моей. По-

настоящему. Не тайком на скамейке.

Кира сглотнула. Внутри всё кричало, что так не бывает, что отец, мать, их круг, его кофр с мелочью — всё это несовместимо. Но слова

вырвались раньше, чем страх.

— Я хочу того же.

Он поцеловал её ещё раз — твёрдо, по-хозяйски, и Кира поняла, что

отступать уже некуда.

Так начались их недели.

Они встречались почти каждый вечер. Кира врала родителям про

задержки на работе, про подруг, про какие-то встречи, которых не

было. Слава ждал её в парке, в переходе, у служебного выхода из

офиса — везде, где она могла выкроить час. Она узнала его мир: репетиции в сыром подвале, где на стенах висели старые афиши, чай из общей кружки, споры с Максом о том, какой аккорд звучит

правильнее. Юля перестала смотреть на неё с подозрением и

однажды сказала: «Славик оттаял. Раньше он по три дня молчал, как

рыба. Это ты его».

Кира училась жить на две жизни. Утром — офис, отчётные таблицы, обеды с отцовскими партнёрами, примерки у портнихи. Вечером —

его поцелуи в тёмных подъездах, песни, которые он писал теперь

про неё, не признаваясь, что про неё. Она впервые попробовала

дешёвое пиво из банки, сидя с ним на крыше его пятиэтажки.

Впервые ехала в ночном автобусе, положив голову ему на плечо, и

чувствовала, как он перебирает её волосы. Впервые позволила себе

не быть дочерью банкира.

14

А потом всё треснуло.

В тот вечер мать ждала её в прихожей, скрестив руки. На лице было

написано то самое, что Кира видела в детстве перед долгими

разговорами о том, «как надо».

— Садись, — сказала мать.

— Я устала.

— Сядь. И объясни, что это.

Она бросила на стол телефон. На экране горела фотография, которую Кира не помнила, как делали: они со Славой в кофейне, его

рука на её щеке, её счастливое лицо. Снято сквозь окно.

— Ты следила за мной? — Кира почувствовала, как холодеют пальцы.

— Мне прислали. — Мать говорила ледяным голосом. — Кто-то из

наших видел тебя с этим… уличным музыкантом. Ты понимаешь, что

ты наделала?

— Я ничего не сделала.

— Ты дочь Андрея Сергеевича. О тебе говорят. И то, что говорят, позорит всю семью.

Кира открыла рот — и не нашла слов. Мать продолжала, чеканя

каждое слово: про репутацию, про то, что отец уже знает, про то, что

этому «Славе» нужно только одно. Кира слушала, и внутри что-то