Нина Феоктистова – Бывшие. Верну тебя вновь (страница 7)

— А что я? Сказала, что знать не знаю, что внучка за границу уехала, в Австралию или еще куда. И вообще, чтоб забыл к нам дорогу. Полицией ему пригрозила. Он и ушел. Но ты, Ксюша, будь осторожна. Глаз у него нехороший стал, бешеный. Чует мое сердце, не успокоится он на этом .

Ночью я долго не могла уснуть. Смотрела в темное окно, слушала мерное дыхание дочери и думала: неужели он не оставит нас в покое? Неужели прошлое может вернуться и разрушить то хрупкое счастье, которое я с таким трудом построила?

Я посмотрела на Веру. Она спала, раскинув ручки, безмятежная и спокойная. И я приняла решение. Я не позволю никому причинить ей боль. Ни Захару, ни Альбине, никому. Я ее мать и должна ее защитить от всего на свете. И я справлюсь с чем угодно.

На следующее утро я проснулась от того, что Вера гулила в своей кроватке, а из кухни пахло свежими оладьями. Бабушка хлопотала у плиты, что-то напевая себе под нос.

— Проснулась? — обернулась она. — А мы тут с Верочкой уже познакомились поближе. Она у тебя умница, не капризная. В тебя пошла.

Я улыбнулась и села за стол, накрытый старой клеенкой в цветочек, которую бабушка привезла с собой «на всякий случай». И вдруг поняла, что именно этого мне не хватало все эти месяцы. Дома. Того самого чувства, когда ты не одна, когда есть родная душа рядом, которая не предаст, не обманет, не ударит в спину.

— Бабуль, — сказала я. — Спасибо, что ты у меня есть.

Она махнула рукой, пряча смущение.

— Ешь давай, пока не остыло. А вечером пойдем все вместе гулять. Я этот ваш Питер посмотреть хочу. Говорят, он очень красивый.

Мы гуляли по вечернему городу. Бабушка ахала и охала, разглядывая дворцы и соборы, а я катила коляску и чувствовала, как на душе становится легко и спокойно. Вера сладко спала, укрытая пледом, связанным Настей. Где-то вдалеке играли уличные музыканты, и этот звук, смешанный с шумом воды и голосами прохожих, казался мне лучшей колыбельной в мире.

Мы остановились на набережной, у того самого места, где я когда-то впервые почувствовала шевеление Веры. Бабушка смотрела на Неву, на купола церквей, на разводящиеся мосты вдалеке.

— Хороший город, — сказала она наконец. — Душевный. Не зря ты сюда уехала, Ксюша. Здесь твое место.

Я обняла ее за плечи, прижалась щекой к ее теплому плечу.

— Спасибо, что ты меня понимаешь.

— А чего тут понимать? — она повернулась и посмотрела на меня своими мудрыми, все понимающими глазами. — Ты сильная, Ксения. Всегда была. Просто раньше ты не знала об этом. Жалко конечно , что узнала таким способом.

Я посмотрела на спящую дочь, на бабушку, на город, раскинувшийся вокруг. И подумала: а ведь она права. Я правда сильная. Я смогла уйти от мужа. Смогла начать все заново. Смогла выносить, родить и полюбить эту маленькую девочку так, как не любила никого и никогда. И теперь я смогу все, что угодно.

Потому что я теперь мама. Потому что я в ответе за маленькое чудо. И еще нас стало теперь трое: я, Вера и бабушка. А вместе мы — сила.

Вот исправленная седьмая глава. Захар больше не просит прощения и не выглядит жалким — он зол, хорошо одет, сух в общении и требует права видеть дочь, не пытаясь вернуть Ксению.

Глава 7.

Бабушка прожила с нами почти полгода.

Это было удивительное время. Время наполненное суетой, вкусными запахами из кухни, бабушкиным ворчанием и бесконечной нежностью, с которой она нянчилась с Верой. Я словно вернулась в детство, только теперь уже сама была мамой, а бабушка — моей тихой гаванью, надежным тылом.

По утрам я просыпалась от запаха оладий или сырников, находила Веру в кроватке бабушки, где они вдвоем сладко сопели, прижавшись друг к другу, и чувствовала такую благодарность, что словами было не передать. Впервые за долгое время я перестала бояться темноты, одиночества, звонкаэов в дверь, будущего.

Но в ноябре бабушка вдруг засобиралась домой.

— Соскучилась я по своему дому, по соседкам, — говорила она, собирая свой старенький чемодан. — Да и вам с Верой пространство нужно. Я свое дело сделала — убедилась, что у вас всё хорошо. А теперь живите своей жизнью.

Я уговаривала ее остаться хотя бы до Нового года, но бабушка была непреклонна. Упрямая, как и я.

— Ты, Ксюша, не переживай. Я буду приезжать. И ты с Верой приезжай, как подрастет малая. Познакомится с настоящей деревней, с коровами, с курами. А то растет городская совсем.

Я обнимала ее на перроне Московского вокзала и едва сдерживала слезы. Вера гулила в слинге на груди, теребя мои волосы.

— Береги себя, бабуль.

— А ты себя береги, — она строго посмотрела на меня. — И помни: ты у меня сильная. Что бы ни случилось, ты со всем справишься. А если что, сразу звони. Я приеду хоть ночью.

Поезд тронулся, унося ее в мое прошлое, а я осталась на перроне с моим настоящим и будущим на руках.

— Ну что, Вера, — сказала я, поправляя ей шапочку. — Остались мы с тобой опять вдвоем. Ничего, жизнь продолжается.

И мы опять остались вдоем.

Зима в Питере оказалась волшебной. Я водила Веру в музеи — она благоговейно таращилась на картины в Русском музее, засыпала под шелест моих шагов залов Эрмитажа. Мы гуляли по заснеженным паркам, кормили уток на замерзших прудах, пили горячий шоколад в маленьких кафе на Петроградской. Я показывала ей город и учила его любить так же, как полюбила его сама.

Вера росла удивительно спокойным ребенком. К году она уже твердо стояла на ножках и пыталась произносить первые слова. «Ма-ма» получалось отчетливо и громко, а вот «ба-ба» пока выходило смешно и неразборчиво. Я записывала на видео каждый ее новый навык и отправляла бабушке. Та смотрела, всплескивала руками и требовала новых фотографий.

Я вернулась на свою прежнюю работу — Елена Андреевна сдержала слово. Фриланс сменился полноценным графиком, но вначале руководство пошло мне навстречу: я работала удаленно, пока Вера была маленькой, а когда ей исполнился год и три месяца, устроила ее в частный детский сад неподалеку от дома. Там была небольшая группа, заботливые воспитатели, вкусное питание — я выбирала тщательно, чтобы ни минуты не переживать за дочь.

Постепенно жизнь вошла в спокойное русло. Утром сад, работа, вечер — прогулки, купание, сказки на ночь. Иногда, уложив Веру, я выходила на кухню, пила чай и смотрела в окно на огни ночного города. И понимала, что я по настоящему счастлива, без оглядки на прошлое. Просто счастлива.

Но прошлое, как оказалось, не собиралось меня отпускать.

Это случилось в марте. Вере было уже почти два года. Я забирала ее из сада, как обычно, около семи вечера. Мы шли домой по набережной, Вера семенила рядом, держа меня за руку и рассказывая что-то на своем детском языке. Я слушала вполуха, улыбалась и думала о том, что нужно купить продукты на ужин.

И вдруг я почувствовала чей-то взгляд.

Резко обернулась. Люди шли по своим делам, никто не обращал на нас внимания. Но ощущение чужого присутствия не отпускало, свербело между лопаток, заставляло сердце биться чаще.

Я ускорила шаг, почти понесла Веру на руках. Дома я закрыла дверь на все замки и долго стояла, прислушиваясь к звукам в подъезде. Тишина.

— Мама? — Вера дергала меня за штанину. — Мама, кусать?

— Сейчас, доченька, — я взяла себя в руки. — Сейчас будем ужинать.

Я списала всё на усталость и мнительность. Но через неделю это повторилось. Я выходила из подъезда, чтобы пойти за Верой в сад, и снова почувствовала взгляд. А потом увидела ЕГО.

Захар стоял у соседнего дома, прислонившись к стене и не сводя с меня глаз. Но это был не тот Захар, которого я помнила.

Он выглядел... потрясающе. Дорогое пальто, идеально сидящее по фигуре. Модная стрижка, гладко выбритое лицо. На руке я заметила часы, которые стоят, наверное, как моя годовая зарплата. Спокойный, уверенный взгляд человека, который знает себе цену. От растерянного мужчины, умолявшего о прощении два года назад, не осталось и следа.

Я замерла. Сердце пропустило удар.

— Здравствуй, Ксения, — сказал он ровно, без тени эмоций. — Долго же я тебя искал.