Нина Федорова – Все течет (страница 29)

Варвара ещё никогда не слыхала разговоров в таком масштабе. Всё казалось ей чудесным, сказочным. Город праздновал или спал, принимая завтрашний день как должное, в той же форме, как вчерашний. А здесь, на чердаке старого дома, уже решены судьбы этого «завтрашнего дня». Революция была делом бесповоротным и скорым, процесс начавшийся, который уже никто и ничто не остановит. Пять человек, в спокойной и сдержанной деловой речи, обсуждали будущие правительства, принципы будущей экономики, отношения между народами. Для Варвары, не искушённой тонкостями логики, человеческих схем и политических концепций, это был час откровений. Час, которого уже не забыть. Душа её, вспыхнув, тоже смотрела на два столетия вперёд, вдаль, в мир грядущего равенства и всеобщего счастья. Падали стены, исчезали препятствия – и жизнь расширялась, расцветала, для всех одинаково обильная и одинаково щедрая. Варвара включалась в отряд работников, кто, найдя подводные тайные течения, направил силы к изменению курса реки.

Разговор этот вёлся не в тоне восклицаний, предложений, догадок и проектов, нет. Это было похоже на спокойное обсуждение уже всем известных фактов. От этого проще, ближе, вернее казалось всё то, во что, собственно, почти невозможно было бы поверить в этом городе, в этот день, в этот час.

И всё же сердце Варвары сжималось, когда она поняла, что и «Услада», где сегодня давался бал, её хозяева и её гости, и Мила, сегодня в костюме маркизы, – все были обречены на гибель, спокойно и бесповоротно.

Послышались шаги за стеной: кто-то взбирался по лестнице. Все стали прислушиваться. В дверь два раза постучали. В комнату вошла молодая женщина. Все поднялись ей навстречу.

– Завтра, – сказала она, и это одно слово произвело на всех сильное и сложное впечатление. Но все молчали.

– Ну-с, Варвара, – обратилась к ней Берта, – теперь ты можешь отправляться домой. Я провожу тебя к выходу.

На тёмной лестнице Варвара спросила шёпотом:

– Но докторша Хиля знает, что у ней в доме?..

– Знает, – перебила её Берта, – конечно, знает.

– А если донесёт?

– Не посмеет. Она знает и то, что за донос убивают.

Утром Варвара не видела Берты: очевидно, та не вернулась домой. И каково же было удивление, можно сказать, потрясение Варвары, когда, возвращаясь из гимназии, она услыхала: «Экстра! Экстренный выпуск!»

Купив газету, она прочла, что жандармы Гденко и Кузьмин были застрелены в ресторане, где они завтракали. Убийцы схвачены.

А на следующий день в газете появился портрет той молодой женщины, что пришла на чердак со словом «завтра», и под снимком была надпись: «убийца».

Берты всё не было. Когда Варвара обратилась с вопросом к Полине, та, глядя в сторону, ответила, что m-llе Натансон нашла наконец должность гувернантки и уехала куда-то к Каспийскому морю.

Варвара больше не задавала вопросов. Первым её чувством была обида, что Берта так оставила её – без слова на прощанье. Но она знала уже наизусть свой катехизис. Революционер не имеет ни личных чувств, ни привязанностей. «Неужели мы расстались уже навсегда? Неужели я её больше никогда не увижу?» Но затем она поняла, что в ней говорило «личное чувство». Она покорилась приказу катехизиса, своей судьбе – и подавила его.

Это был последний урок, преподанный Бертой Варваре.

Глава XX

С душевным трепетом начала Варвара свою «активность» звена в цепи.

Учитель древних языков и чистописания – теперь для неё Коперник – был явно бесплодным растением в садах революции. Он пил, хоть и не помногу, но ежедневно, возвратясь из гимназии, и Варвара, «конспиративно забегая» за возможными поручениями, неизменно находила его за бутылкой дешёвого кавказского вина. Он говорил ей:

– Красное вино подогревает любовь к человечеству. Особенно кагор. Настоящий революционер должен пить.

Он беседовал немного с Варварой. В одно слово с Нечаевым, любя человечество, он предостерегал Варвару против любви к отдельным его представителям. Человечество же – в его словах – было лишь «идеей», туманным образом. Он просил передать Жаворонку-Круглику «моё почтение» и давал понять, что разговор окончен. Недоумевая, Варвара «конспиративно бежала» с передачей, надеясь, веря, что «моё почтение» – код и совсем иное значение имеют в революции эти слова.

Моисей же Круглик был замечателен.

Единственный сын, он являлся гордостью и отчаянием своих родителей. «Вы встречали что-нибудь подобное?» – восклицал отец.

В четырнадцать лет Моисей Круглик оставил гимназию, объявив, что самый базис математики, как её ему преподают, ложен, что необходимо также пересмотреть и первичные основания и определения физики, что законы механики, собственно, лишь описывают, но не вскрывают сущности явлений, и человек пользуется ими, как дикарь, хвастливо, но слепо, что грамматика – это узаконенная безграмотность, узаконенная часто невеждой, и её правила не оправдываются условиями развития языка. Короче, мир стоит перед кризисом устарелых понятий и эрой нового восприятия явлений природы, и он, Моисей Круглик, выходит из гимназии, дабы приветствовать новую эру на пороге, дабы встретить её подготовленным, посвятив свою жизнь работе свободной научной мысли.

Узнав об его уходе, учителя гимназии вздохнули с облегчением.

Отец Круглика, владелец парфюмерного магазина, три дня бушевал от возмущения.

– Тебе нужен аттестат зрелости! Тебе нужно «право жительства» в столице, тогда только ты – человек, ты делаешь карьеру и зарабатываешь…

Сын с удивлённой жалостью смотрел на отца, мигая близорукими глазами.

– Но папа! Такой аттестат я могу сам выдать себе! Но разрешать «право жительства» – это же фикция: он выдаётся природой, человек имеет его! Но карьера – это же для глупцов. И мне не надо денег.

– Вы слышите это: е м у н е н а д о д е н е г?! – задыхался отец. Он отказался субсидировать «пересмотр наук». – Вы понимаете: он один за всех хочет перестраивать! и бесплатно!

Мать плакала, то умоляя отца, то целуя сына:

– Так успокойтесь оба… ничего же ещё не случилось. Ну пусть он пока пересматривает… Это же не навсегда. Закончит и отдохнёт. Он же такой бледный. Он такой слабый. Он ничего не кушает…

Она верила в сына, в его единственный, неповторимый гений. Верила с момента его рождения. Ей сердце тогда подсказало: вот самый умный ребёнок на свете.

– Ты знаешь, на какую сумму надо продать парфюмерии, чтобы получить десять рублей чистой прибыли? – почти рыдал отец. – Нет, ты не знаешь, и ты знать не хочешь. А ты знаешь, как надо продавать? Ты умеешь распахнуть дверь с поклоном, сказать комплимент покупательнице, хвалить тот товар, который даёт больше прибыли? Нет, ты узнал, что где-то кто-то ошибся в физике, – и тебе надо его поправить. Зачем? Тебя это касается? Услышь и пойми неучёного отца: мир не зависит ни от какой физики, ни от математики. Он сам по себе. И пусть человек себе ошибается – это мира не меняет. Оставь его как есть. Умные люди давно это поняли. Крутится твоя планета или стоит, за кем-то крутится или сама за собой – что тебе? Ты смотри, чтобы цел и на месте был товар в лавке. Работай, заработай и отдохни: вот вся международная мудрость.

Без субсидий и издержек возможна была лишь отвлечённая, чисто абстрактная умственная работа. Моисей Круглик решил пересмотреть математику.

Когда-то, в отрочестве, он был оживлён и разговорчив. Он спешил делиться своими мыслями. Он искал тех, кто бы понял его и кому было бы интересно. Не найдя, он постепенно погружался в молчание. Слух о необыкновенно умном мальчике распространился по городу. Покупатели просили иногда позвать мальчика, чтоб поговорить с ним. Ему давали перемножить устно трёхзначные числа, извлекать корни – и он всегда отвечал быстро и правильно, без единой ошибки. Папа за прилавком – довольный – потирал руки. В щели приоткрытой двери, ведущей в квартиру, виднелась мама: слёзы счастья стояли в её глазах.

Но с возрастом Моисей ушёл глубже в свои научные мысли, и рядовой покупатель уже не мог за ним следить. Интерес широкой публики к его речам исчез. Пошли слухи, что он просто не совсем нормальный, заговаривается, сам не понимая, что говорит. Над' ним смеялись. О его глупости сочиняли анекдоты.

Но в заграничных журналах были напечатаны две-три его научные статьи – и с тех пор Моисей Круглик приобрёл имя в очень узком кругу учёных специалистов.

– Ха! Но ведь он не получил гонорара! – кричал отец, отказываясь радоваться.

Но и для отца случались приятные минуты. Не раз путешественник, обычно иностранец, ходил по городу, разыскивая магазин Круглика. Он почтительно здоровался с Моисеем и, уведённый в столовую, час-другой вёл разговор с ним, непонятный никому в доме. Молча, задыхаясь от счастья, мать угощала их чаем. Чаще всего они забывали о чае. Гость уходил.

– Ну, и что же? – кричал не желающий сдаваться отец. – Он ведь не оставил денег за визит? Он ничего не купил в магазине? Где же польза?

Когда Кругликов посетил японский профессор, мать три дня плакала от радости: её сына знали уже в Японии! Это же так далеко!

Отец ворчал:

– Он мог бы купить что-нибудь, хоть из любопытства… У японцев плохая, хотя и дешёвая парфюмерия.

В двадцать два года юный математик погрузился в полное молчание. Он перестал писать для публикации. Он уже не читал и писем, приходивших на его адрес, не отвечал на них. Он был слишком занят. Он весь ушёл в свою работу. Он понял: человечество, основав свои взаимоотношения, всю социальную структуру на ложных началах, не оправдываемых ни логикой, ни моралью, шло к кризису, больше того, к маниям, к безумию. Научные системы, основанные на случайных открытиях, на индивидуальных гипотезах, отводили человечество от истинного познания вселенной и её законов. Обветшавший общественный строй, основанный слепо на традициях, суевериях, предрассудках, грозил неминуемой катастрофой. Между тем маньяки благополучия широко улыбались с трибун: прогресс! мы с каждым днём становимся всё счастливее и счастливее! радуйтесь!