Нина Федорова – Перед бурей (страница 37)
Глава XXIV
Они недолго наслаждались восстановившимся в «Усладе» покоем: 14 августа была объявлена война. Это значило, что и отец и братья Милы уйдут на фронт.
Генерал Головин был призван немедленно, и его дивизия одной из первых приняла участие в сражениях.
В неделю генерал должен был привести дела в порядок, всем распорядиться и покинуть семью, дом и город. В день отъезда в «Усладе», на дому, служили торжественный напутственный молебен. Оба сына также приехали проститься перед отправлением на поля сражений.
Молебен служили в большом парадном зале, и все домочадцы и слуги «Услады» присутствовали и молились вместе с господами.
Первыми подошли ко кресту генерал и его денщик – они вместе уходили на фронт. Священник благословил обоих, окропив их святой водой. Затем ко кресту подошли сыновья, генеральша, тётя Анна Валериановна, Мила, а затем и прислуга в порядке старшинства.
За молебном последовал торжественный поздний завтрак, где присутствовала исключительно только семья.
Перед отъездом генерал обратился «со словом» к семье:
– Дорогие мои! Уходя на войну, я покидаю всех вас со спокойным сердцем. Сам я радостно готов умереть за Царя и Отечество. Завещаю это и вам, дорогие мои сыновья! Сражаться мужественно – долг перед родиной прежде всего. Для неё не щадите себя. Она много дала нам. Помните, нет более завидной смерти, как смерть на посту, для солдата – в сражении.
Если продолжится война – на всё Божья воля! – возможно, мы все трое не вернёмся домой. Тогда вы, дорогие наши женщины, не горюйте без меры, не убивайтесь в печали, не жалуйтесь на свою судьбу и не сожалейте о нашей. Много радости мы имели от жизни здесь, в доме предков, в милой нашей «Усладе».
Моя дорогая жена, вспомни, что я сказал тебе в день нашей свадьбы: солдат принадлежит не жене, а отчизне.
Он поцеловал руку генеральши, и она слабой, бледной улыбкой улыбнулась ему.
– Материальных затруднений у вас не будет, – продолжал он, – за это я спокоен. Имение и деньги – всё оставляю в порядке. Наш поверенный будет вам советчиком. Но. если случится Божье попущение и немцы дойдут до наших мест, уезжайте заранее, бросьте всё и ничего не бойтесь: царь не оставит моё семейство без помощи и поддержки.
Если будут неудачи войны, не смущайтесь ни на минуту: у России есть и всегда будут верные сыны, и она не погибнет. Это помните: Россия не погибнет!
Итак, я уезжаю с миром в душе, и вы, дорогие, оставайтесь с таким же миром и с непоколебимой верой в Бога, что б ни случилось.
Исполним наш долг, как его исполняли наши предки, на остальное – Божья воля.
Генерал встал, посмотрел на часы:
– Пожалуй, время проститься.
Первою за ним поднялась жена. Она вдруг показалась высокой-высокой. Её лицо было торжественно, почти сурово. Твёрдой, прямой походкой она подошла к мужу, и он шёл ей навстречу – и они протянули друг другу руки. Так они стояли несколько мгновений, молча. Перед ними пронеслась их долгая, верная, счастливая совместная жизнь. Она была светлая-светлая, без слёз, без лжи, без обманов.
Генеральша, высоко подняв руку, широким крестом трижды благословила мужа. Они трижды поцеловались, молча, без единого слова. Также он попрощался с сестрою и затем сказал:
– Пойди ко мне, Мила! Ты одна, моя маленькая, за кого болит моё сердце. Но с тобою мама и тётя, даст Бог и братья вернутся с войны и будут тебе защитниками в жизни. – Его голос дрогнул. – … Они заменят тебе отца.
Он помолчал.
– Ну-с, а теперь улыбнёмся все друг другу, вспомним нашу прошлую счастливую жизнь и мужественно пойдём встречать будущее.
Он сказал это так бодро и просто – всем стало легко на сердце.
– И позовите слуг.
Те уже ждали за дверью. Они – по очереди – подходили к генералу прощаться. Он обнимал старых, пожимая руки тем, кто помоложе.
– Не оставляйте моё семейство, – повторял он. – Я на вас полагаюсь.
Вперёд выступил конюх. Кашлянув в кулак, он произнёс:
– Ожидать будем вас домой, ваше превосходительство! О конях же и не думайте: сберегу! Прибудете обратно и ещё поездите верхом на Мартышке.
– Офицер императорской армии не должен идти в бой с намерением вернуться, – улыбнулся ему генерал.
И тут вдруг внезапно завопила, заголосила, запричитала по-деревенски кухарка Мавра Кондратьевна:
Так высоким фальцетом она «пела-плакала». В этом мотиве – плаче многих русских столетий, миллионов солдатских покинутых жён – зазвучало нечто, что всех заставило вздрогнуть и чему-то ужаснуться.
Генерал подошёл к ней и похлопал её по плечу:
– Успокойтесь, Мавра Кондратьевна!
В эту минуту вошёл слуга:
– Лошади поданы, ваше превосходительство.
На миг поднялась суматоха. Генерал ещё раз поцеловал родных, ещё раз просил слуг беречь «Усладу» и его семью. Мила с криком бросилась к отцу на шею. Тётя Анна Валериановна отвела её твёрдой рукой.
– Оставь! Не время плакать.
Но когда генерал и его денщик сели на лошадей и отъехали в штаб дивизии, чтобы с дивизией двинуться на фронт, это тётя первая, всплеснув руками, вскрикнула: «Боже мой!» С той необъяснимой уверенностью, которая иногда вдруг поднимается в сердце, она почувствовала, что никогда больше не увидит брата. Он ушёл – и больше не вернётся. Он не войдёт в эту дверь, она не увидит его. Пусто будет его место за столом. «Услада» потеряет хозяина. Он будет по временам лишь возникать – летучий образ – в памяти родных.
Они все пошли на балкон, откуда дальше было видно дорогу, и долго стояли там. После сборов, волнений, шума и суеты в «Усладе» наступила необычайная тишина. Из кухни, приглушённые расстоянием, лишь слабо долетали причитания кухарки.
Наступали сумерки. Генеральша ушла к себе – молиться. Тётя удалилась, братья тоже. Мила одна стояла на балконе, глядя на дорогу: по этой самой дороге Головины поколениями уходили на войну.
От дороги подымалась лёгкая пыль. И дорога и пыль пахли ладаном. Дорога была пуста. В небе трепетал и вился кем-то вдали пускаемый «змий».
«Они ушли на запад», – думала Мила. Ветерок раздувал её локоны, ленты на платье. «Как солнце, скрылись вы в дали заката». Ушли защитники «Услады» и Милы.
На небе появились сиреневые облака. Они постепенно темнели, переходили в лиловые: начинался печальный вечер. Из большой гостиной полились волною звуки: тётя Анна Валериановна играла фуги Баха.
Глава XXV
Генерал Головин стал одним из первых русских офицеров, убитых на войне. И потому, что это так скоро, так необыкновенно скоро случилось, факт этот казался совершенно невероятным.
– Но ведь он только что был здесь, дома…
Смерть вошла в «Усладу» в виде небольшого листка телеграммы. И это было чудовищно. Они потеряли мужа, брата, отца – а известие о том было подано лакеем на серебряном подносе. Так приходили известия о приездах, подарках, приглашениях. Чтобы страшная весть о смерти могла войти тем же самым путём – нет, тут была какая-то ошибка! Они не могли поверить. Немыслимо! Они – трое – пили кофе в гостиной и говорили о погоде, думая, конечно, о родных на фронте. Они ожидали известий, писем. Внесли телеграмму. Ешё вчера вечером они получили две телеграммы – от Бориса и Димитрия. Те были ещё в Петербурге.
И сегодня также внесли телеграмму. И по виду она была совершенно такою же, как вчерашние две.
Ошибка? Это ошибка! В чём? В имени? в адресе? Этого не может быть! Позавчера ещё было от него письмо. Убит? Невозможно, невозможно. Это не случается так вдруг, сразу. Война только ещё началась…
Они сомневались, суетились, проверяли, справлялись – и неуклонно рос страх и с ним уверенность: он убит. Надежды оставалось всё меньше, и наконец последняя капля её исчезла: убит.
Начались дни глубокого траура в «Усладе», дни торжественных панихид, длинных дней и бессонных ночей. Он убит. Он больше не вернётся домой. Его больше никогда, никогда нельзя будет увидеть: он убит.
Почта приносила десятки писем: от друзей, начальства, сослуживцев, от знакомых и незнакомых. И как ненужны, пусты, бессмысленны казались Миле всё те же повторяющиеся слова: «Божья воля», «геройская смерть».
Ей нужна его жизнь, не его геройская смерть. Казалось безумием находить утешение, слушая всё это: загробная жизнь, долг, подвиг, вечная память. Всё это не относилось к делу, не касалось главного: о н б ы л – и в о т е г о н е т. От него ничего не осталось. Нет даже могилы. Разорван на части с другими где-то в Мазурских болотах. Враг растоптал его останки: его лицо, его милые руки. Этого больше нет: голоса, глаз, его самого.
Мила – сирота. Стена, казалось, крепкая, казалось, вечная – отец. Его любовь, защита, ласка, забота – этого больше нет. Это исчезло. Его больше невозможно увидеть, его можно только вспомнить. Теперь что ни случится в жизни, будет уже без него. Жизнь может дать ей много, но не отца. Все силы мира, всё могущество знания, пламя молитвы – всё бессильно вернуть его, хоть на миг, чтоб только увидеть его и услышать: «Прощайте! Прощайте!»
Боже мой, как всё человеческое хрупко, бессильно!
Она увидит его в «том» мире?
Зачем? Кому нужен «тот» мир? Там нет дома и сада, там нет семьи, там всё неизвестное, какое-то иное и потому не привлекающее, ненужное. Тот мир! Как в том мире скрыться от горя, как к тому миру привыкнуть?