Нина Федорова – Перед бурей (страница 36)
– Ты тоже кричишь! Мы обе кричим: отвратительно!
Видно было, что Варвара обиделась, а этого с нею почти не случалось. Её мечтательно-задушевное настроение изменилось.
– Тебе не нравится? – сказала уже ровным тоном, с лёгкой насмешкой. Лицо её горело. Помолчав немного, чтобы сгоряча не сказать лишнего, она продолжала: – Всё вам отвратительно, если идёт от тех, кто начинает перестраивать общество. Отвратительно, потому что тебя научили так клеймить всё, что относится к физиологии человека в не прикрашенном романтикой виде. Но это же самое для тебя «возвышенно», преподнесённое в розовом освещении лицемерия. Не бесполые ли твои святые, монахи и монашки? Не производители ли султаны и патриархи? Мы вместе изучали «Катехизис». Вспомни, грехом считается плотская любовь, если не имеет целью деторождение. Узнаёшь «отвратительное»? Но поданное в «Катехизисе», окутанное фатой с флёрдоранжем, залитое шампанским, оно делается очаровательным. Хочешь, разовью эту тему, скажу голую правду: млекопитающие особи…
Но Мила колыхалась от смеха:
– Млекопитающая особь! Я никогда не думала о себе такими словами…
– Напрасно. На твоей визитной карточке – мадемуазель Головина, по паспорту – дочь генерала, но в книге природы ты – млекопитающая человеческая особь. Это и есть твоё единственное настоящее имя.
«Млекопитающая» Мила задыхалась от смеха.
Она давно-давно не смеялась, и теперь смех вступил наконец в свои права и, налетая каскадами, сотрясал её.
Взрывы её смеха всполошили весь дом. Первой появилась на пороге тётя Анна Валериановна и глубоко вздохнула: не истерика, смех был настоящий. Задыхаясь, почти бежала за нею по лестнице генеральша. Летела Глаша с кувшином ледяной воды. У подножья лестницы стоял старый лакей, готовый мчаться, куда прикажут. «Барышня смеются!» – радостной вестью полетело по «Усладе», и в кухне Мавра Кондратьевна, не имея возможности отойти от блинчика на сковородке, кивнула в угол с иконой благодарно: «Услышала вопль мой Богородица…»
– Ох! Эта Варя! – воскликнула Мила, в изнеможении падая на диван. – Мама, это наша Варя утешила, можно сказать, излечила меня навек от несчастной любви!
Тётя подавала Миле стакан с валериановыми каплями.
– Зачем? Я здорова, – объявила Мила.
С какою благодарностью взглянули мать и тётя на угрюмо молчавшую Варвару!
Генеральша вышла из комнаты, спеша к телефону, чтобы сообщить мужу о радостном событии: Мила была весела и долго смеялась.
– Как видите, поправилась… – говорила Варвара, шагая за нею. – Я могу прекратить мои посещения. Сегодня моя плата – за два часа.
Тётя Анна Валериановна, наедине с Милой, стояла, крепко сжимая её руки.
– Мила, крепись! Тебе легче – да? Старайся скорее, скорее поправиться. Ради родителей… Я так боюсь, особенно за отца. Идут слухи о возможной войне… Он уйдёт. Подумай о нём. Пусть он оставит дом благополучным, без этой тяжести на сердце за тебя. В твоей власти его обрадовать… всех нас вернуть к прежней жизни… Будь героем! Помни – ты Головина!
– Война?! Почему же я ничего не знаю!..
Тётя не успела ответить. Вошла генеральша с известием, что, услышав о хорошем настроении Милы, отец спешит домой – послушать, как она смеётся.
– Мила, пожалуйста… – начала тётя.
– Пусть это будет парадный обед! – объявила Мила. – Я переоденусь понаряднее и сойду в столовую. И все помните: в «Усладе» больше нет дурочки-девочки. Здесь живёт взрослая и без болезней, без причуд, дочь Головиных, барышня Людмила Петровна, – закончила она с улыбкой.
Элегантно одетая, красиво причёсанная, она спустилась к обеду в столовую. В душе она была не совсем уверена, что это надолго, что выдержит до конца. Но радость родных, особенно отца, улыбка, с которой он шёл ей навстречу, придали ей силы.
«Что я мучаю их? – подумала она. – На что всё стало похоже? Как я могла?..» – И она весело подбежала обнять отца.
– Папа, вам нужен цветочек в петлицу! Вот ведь, без меня некому и присмотреть за вами! В забросе! В загоне! – И, взяв гвоздику из воды, она поднесла ему с поцелуем: – Любимому единственному отцу от любимой единственной дочери!
Обед прошёл насторожённо-весело. Все старались быть «как прежде». Мила принимала «фатальное решение»: «Я отрекусь от него. Для счастья своей Саши что он сделал с нами!» Она видела похудевшие, осунувшиеся лица родителей, их трепетную и насторожённую радость, надежду на её выздоровление. «Я отрекусь от него, – повторяла про себя Мила, – тут же, сейчас же». Но она не решалась: хватит ли силы? «Я отрекусь от него за десертом».
Она набиралась мужества. Она смотрела на стол, по-парадному накрытый для неё, на Глашу в её лучшем, гофрированном фартуке, на осторожно весёлые лица родных. «За десертом», – решила она.
Наступил момент, и – «Начинаю!» – подумала она.
– Папа и мама! Папа, мама и тётя! Дорогие!
Ей казалось, что она скользит по тонкому, прозрачному льду, а под ним виднеется бездонная пропасть. Но она должна идти, она несётся к своей цели. «Если остановлюсь, если запнусь на полуслове – знаю, кончено, упаду и умру». И она начала осторожно, со страхом, понукая себя (говори! говори! дальше! дальше!):
– Да, приходится сознаться, народная мудрость права: всё к лучшему! Всё прошло, пронеслось – и вот я свободна, я снова ваша, я снова с вами – и мы все вместе!
Она торопилась в с ё сказать, связать себя своими словами, отрезать возможность возврата: «Я не посмею т а к обмануть их!» Она видела, как они трое, стараясь не подать вида, насторожились, ожидая, что она скажет дальше.
– И о чём мне сожалеть? Чем огорчаться? Допустим, я вышла бы за п о р у ч и к а М а л ь ц е в а, он больше не Жорж для меня, отныне… поручик Мальцев, не иначе. Что дальше? (Дрожит мой голос? нет?) Что было бы? Ни вы, ни я не знали, что он за человек. Разве он подошёл бы нашей семье? И что было бы с нами, со мною? Какая жизнь? У нас, возможно, родились бы дети… – Она чувствовала головокружение, она будто бы бросалась с большой высоты. – Скажем, два мальчика, на велосипедах, и дочурка, с куклой, вся в бантиках… – Она летела в пропасть, и дна не было видно. Скорее! Скорее! – Но человек остаётся самим собою – да? И поручик Мальцев – рано ли, поздно ли – обнаружил бы свою настоящую сущность, да? (Боже мой! Боже мой!) Что я тогда?.. И эти детские вопросы: где папа? В тюрьме. Что он сделал? Ах, дети, сущие пустяки… Убил кого-то. Дети, любите папу! – У ней захватило дыханье. Наминутуей показалось, чтоона ослепла. – И вот…
После паузы:
– И вот ничего этого н е т. Ничто это уже н е м о ж е т со мною случиться. Не к лучшему ли всё это? Я поняла наконец. Я рада, и… забудем, что было, навеки, да? (Отреклась!) И будем жить. И будем по-прежнему счастливы.
Мать подошла к Миле и стояла около, целуя её голову.
– Чокнемся и выпьем! – ещё имела силы сказать Мила. – И не обращайтесь со мною как со страдалицей. Это прошло. В «Усладе» больше никто не страдает.
И только встав из-за стола, она спросила о том главном, что теперь её мучило:
– Папа, это правда, что скоро война? Правда?
– Да, очень возможно, – ответил генерал.
Словно что сильно ударило её сердце. Она подняла к нему лицо, и в глазах её и в голосе были слёзы:
– Папа, поиграем в шахматы… мы давно-давно не играли.
Вечером, уходя спать, она вдруг – неизвестно почему – сказала:
– Мама, давайте прогоним Полину навсегда из «Услады». Довольно нам её творчества.
Несколько дней спустя она вынула футляр с мальцевскими изумрудами и долго смотрела на них, на тёмно-зелёные, таинственные, светящиеся камни.
«Любовь и счастье! – думала она. – Какая иллюзия! Какая скоропреходящая иллюзия! Ушла, и невозможно ухватиться даже за её тень, за клочок даже тени, всё исчезает, тает, не выносит человеческого прикосновения. Вот и я – я плакала, я болела, я металась, я молилась, я умирала – и всё же я больше не увидела Жоржа, даже на миг, даже во сне. Как положительно он ушёл от меня! Остался только звук – его имя – да эти камни. Почему я не могла ни разу, на миг увидеть его во сне? Я думала о нём и только о нём все эти часы, дни и недели после разлуки – и даже во сне мне не было дано видеть его хотя бы раз. И это – какая малость! Но и этого не помогла осуществить моя любовь. Как окончательно, как бесповоротно оставила меня иллюзия счастья!»
Были сумерки. Из круглой гостиной доносились звуки фуги Баха. Волною они приближались и удалялись, укачивая мысли, успокаивая, относя их в печальную вечность.
Мила спустилась в гостиную. Незамеченная, постояла на пороге, глядя, как тётя Анна Валериановна играла на рояле.
– Вот мальцевские изумруды, – сказала Мила, приближаясь, в протянутой руке держа белый футляр. – Мы забыли о них. Отдайте куда-нибудь. Мне не нужно.
Анна Валериановна взяла их и, положив около на стул, снова продолжала играть. Казалось, не рояль, её прекрасные руки создавали музыку, не прикасаясь даже к нему. Чистые, целомудренные, возвышенные, таинственные фуги! Если есть межпланетная музыка, если в ней заключён закон гармонических движений планет, та музыка должна быть именно такою. Но от неё, казалось, подымался запах ладана. Казалось, жизнь – это только сумерки, покой и вечер. О, покой, покой!
– Только сегодня… только сейчас я поняла и полюбила музыку Баха! – тихо сказала Мила.