Нина Федорова – Перед бурей (страница 34)

Саша приказала прислуге собрать нищих, обычно стоявших на ступенях храмов, и заказать для них вкусный обед. Этот обед им выдали в судках, по чёрному ходу лучшего ресторана. Это и были поминки по Карлу Альбертовичу, который принципиально не подавал нищим. Судки шли в подарок, возвращать не нужно. Далее Саша уплатила цирку за три утренних представления для детей: пусть идёт кто хочет.

Что дальше? – кричали дамы. Но и мужчины – семейные, кто находился под влиянием жены, – полагали, что надо бы Сашу поторопить с отъездом. Она же, вдобавок, задела дам тем, что появлялась в ешё не виданной накидке из шиншилей, какой ни у кого больше не было, и носила её просто, словно это было не больше чем крашеный кролик.

Пошли слухи, что Саша раздаёт «колоссальные» суммы денег. Но кому? Дело носило характер политической бестактности, возможно, и неблагонадёжности. Она дала денег домашним слугам, то есть солдатам, «вполне обеспечила» мать замёрзшего под Новый год кучера, а также мать и родных Егора.

За всё это время она не сделала и малейшей попытки посетить кого-либо из своего общества и, казалось, не узнавала никого при случайной встрече на улице. Более любопытные из дам, не дождавшись с её стороны первого шага, сами, правда, лёгким кивком здоровались с нею, на что Саша, вместо того, чтоб кинуться радостно и благодарно приветствовать милосердную самарянку, отвечала ей ещё более лёгким кивком и шла мимо. Было известно, что Саша не сделала и малейшей попытки увидеть поручика Мальцева ни до, ни после суда, «хотя бы для того, чтоб сказать: спасибо, поручик!» – иронически добавляли те, кто позлее.

И кто-нибудь восклицал саркастически:

– Какая богатая, многосторонне одарённая натура: где надо – анархия, а где и изумительная корректность.

Неделями дамское общество питалось Сашей и не могло наговориться. «Наносились» специальные визиты, чтобы поделиться последней новостью о Саше. Сообщалось по телефону: «Ждите! Еду что-то рассказать!»

Хозяйка поскорей собирала гостей, и начиналось:

– Иду я по Садовой улице в мои часы – по магазинам. Нет, представьте, это уже открытый бунт, анархизм! Где власти? Где полиция? Почему они спят? Так вот, иду я по Садовой улице и делаюсь невольной свидетельницей такой гадости… Клянусь, всякое слово моё будет истинной правдой. Я иду по Садовой улице, а впереди – Александра Петровна Линдер. В шиншилях, конечно. Натурально, я замедляю шаг, чтоб держаться за нею, чтобы избежать этой недопустимой встречи лицом к лицу. Идём. Она идёт не торопясь, что и понятно: куда ей торопиться? Мужа нет, общества нет, дома своего нет, да и Мальцева тоже нет. Она идёт, идёт да и остановится… Моё положение! И я иду, иду да и остановлюсь. Она опять идёт да и остановится у окна магазина. И я вынуждена остановиться у предыдущего, незаметно наблюдаю, когда же она двинется дальше, – я попала в безвыходное прямо-таки положение. И вдруг!.. Вдруг самый настоящий бродяга, оборванец, вор, возможно, убийца и уж конечно пьяница, перебегает – понимаете: в калошах на босу ногу, – он перебегает улицу и прямо к ней. Он кричит ей в лицо: «Звезда ты моя, Ярославна!» – и стоит и глядит на неё как вкопанный, загородив дорогу. И она стоит, и я за нею стою. И пьяница восклицает ей в лицо: «Красавица! Так ты и есть Саша! Впервые вижу, но узнаю! Привет тебе, краса России! Царствуй!» У меня подкосились ноги. Дальше: вы думаете, она испугалась? пыталась бежать? звала полицию? Вы думаете, она обратилась к прохожим, прося защиты? Два-три господина тоже остановились неподалёку, прилично одетые, из общества. Ничего подобного. Разбойник между тем, сняв дырявую грязную шляпу, поклонился ей низко, головой почти касаясь тротуара (я зашла сбоку, смотрю). А она? Улыбнулась ему на это, словно перед нею старший секретарь английского посольства. «Благодарю, – говорит, – на добром слове!» И – о боже! – открыв свою сумочку, ту, знаете, серебряную с сапфиром, вынимает, протягивает ему рубль: «Выпейте за моё счастье!» Но как протягивает рубль! Словно за молебен архиерею! «Звезда! – восклицает убийца. – Не только ты красивей всех женщин, но и всех их добрее!» Боже, и я стою, и я вынуждена всё это видеть и слушать! И вот бродяга, размахивая рублём, обратно бежит через дорогу – пропьёт, конечно. Итак, Саша пустилась поощрять пьянство! Мало ещё пьют в России. Она стоит и смотрит вслед ему с весёлой улыбкой… Не нахожу слов… Боялась, будет со мною припадок… упаду там же, на Садовой улице. У меня дочери девушки… в городе, где такое бесстыдство. Но Бог помог, собралась с силами и говорю уже прямо в лицо Саше: «Мадам, позвольте пройти! Хотя тротуары и принадлежат вам, но д н ё м ими пользуются и другие… позвольте…» «Ах, извините!» – восклицает Саша, сторонясь, но это слово говорит так просто, будто до этого с ней ничего не случилось. Не выдержав такой наглости, я, как бы удивившись, воскликнула: «О, это вы, госпожа Линдер!» «Да, это я, – ответила опять так просто, что это было прямые уже оскорблением, и добавила: – Доброе утро, госпожа Майндорф». «Не считаю возможным разговаривать с вами», – отрезала я и пошла. Отойдя немного, я обернулась, желая увидеть, какое это на неё произвело впечатление. И что же? Она стояла и смеялась. Да, её надо в ы с л а т ь из города… этапом, с позором… Как она смеет, нет, как она смеет позволять себе всё это… столько свободы, когда мы все здесь, мы здесь живём. Да её в клетку…

За несколько дней до отъезда Саша прислала письмо Головиным, прося разрешения зайти попрощаться с ними.

– Но как это бестактно! – возмутилась генеральша. – Она просит разрешения зайти именно к нам. Зачем? Мы никогда не были близки с Линдерами. Надо отказать, найти какой-либо предлог.

– Но если мы откажем, не будет ли это похоже, не будет ли это подтверждением, что мы имеем какие-то подозрения… что у нас по отношению к ней какая-то обида из-за Милы! Это было бы унизительно для нас. Я думаю, лучше её принять.

– Хорошо, примем. Но надо удалить Милу, чтобы она даже и не знала о визите. Они не должны встретиться. Это будет уж слишком.

– Да Александра Петровна и пробудет минут пять, не больше.

Но Миле суждено было и узнать о визите, и встретиться с Сашей: Полина приложила руку. Она переделывала приданое Милы: выпарывала метки, перекрашивала, распарывала. Из венчального она сделала три платья разных цветов – но без ведома Милы, с согласия генеральши.

– Вот теперь ваш цвет, – шептала она, раскладывая перед Милою платье. – Слегка пепельный оттенок очень вам к лицу: оттеняет.

Полина, услыхав, что «посыльный принёс письмо» – значит, что-то специальное, не по почте, – подкралась и подслушала последние фразы разговора Головиных.

Будучи романтиком, Полина не была идеалистом, она не верила в невинность и чистоту человеческих побуждений и в бескорыстие благороднейших подвигов. После убийства полковника Линдера уже ничто не могло бы её убедить в том, что между Сашей и поручиком Мальцевым романа не было. «Было, было», – думала она с завистью и горечью. И вот прекрасный мужчина – идеал женщины, можно сказать, – сослан на каторгу, а Саша на свободе. Она уезжает. Она ускользает от Полины. Надо было что-то сделать. Но что? Кроме анонимных писем, не было никакого губительного орудия в её власти. Она написала сначала Саше, но – увы! – без большой надежды, что сумеет огорчить или обеспокоить Сашу хотя ненадолго. Это письмо было кратко.

«Мадам, не обличённая ни людьми, ни совестью Вашей – увы! – ни законом, Вы уезжаете с миром. Но есть те, к т о з н а е т. Два-три их слова могли бы и Вас услать на каторгу. Но великодушие их чистого и честного сердца даёт Вам ныне возможность: опомнитесь! Раскайтесь и исправьте свои грешные пути! Зоркий глаз отныне будет следить за Вами, и кара постигнет Вас в ночи. Не льстите себя надеждой, что будете забыты надзирающими. И примите совет: зачем Вам мужчины? Сосчитайте жертвы Ваши, вопиющие в могилах, и уйдите в монастырь. Только там, под сенью молитв, Вы укроетесь от позора. Исполните: иначе…

Миле, о которой Полина знала наверное, что она будет страдать, она писала:

«В четверг, в час дня, вдова Линдера предполагает посетить Ваш дом перед отъездом (куда? не повидать ли вдали некоего друга?). Но прежде чем она исчезнет, те, кто заинтересован, могли бы задать ей вопрос: о ч ё м говорили г-жа Линдер и поручик Мальцев до того, как она стала вдовою, наедине, конечно, вечерком (у поручика). Условившись, они не нуждались в свиданиях после… Понимаете?»

О том свидании Полина не знала. Писала наугад. О том, что были свидания, она не сомневалась.

На этот раз Полина попала в цель. Надушенное ландышем письмо в бледно-розовом девичьем конверте на серебряном подносе было подано Миле в постель вместе с утренним кофе. Её покой, хотя и грустный, болезненный, был вмиг нарушен. В своём душевном смятении Мила всё же верила в любовь Мальцева. Наивная и неопытная, она думала о нём и о себе только, забывая, что в узел несчастия могли быть вплетены и третьи лица. И хотя и полк, и город, и, конечно, родители Милы предполагали, что причины преступления были романтические, что, несмотря на полное отсутствие доказательств, оба – и Саша, и Мальцев – были виновны, в «Усладе» при Миле об этом не было произнесено ни одного слова. Миле же это не пришло в голову.