Нина Федорова – Перед бурей (страница 27)

Она подошла к нему. Они стояли друг против друга. Она взяла свою шапочку и встряхнула её перед огнём, капельки растаявшего снега скатились с неё.

– Снег, снег… – повторила Саша задумчиво, разглаживая рукой влажный мех.

– Как видите: растаял… и нет ничего. Нет следов, кто куда шёл и где был, как вы сегодня сказали.

– Вы отпускаете меня с шуткой, – прошептала она, склонив голову. Он не видел её лица. – Возможно, я заслужила. Возможно, всё на свете только смешно.

Она выпрямилась, у ней было другое лицо: холодное, замкнутое и гордое.

– Подайте, пожалуйста, ротонду, Георгий Александрович. Благодарю вас. – И вдруг странным тоном произнесла как будто не к настоящему моменту относившиеся слова: – Во в с я к о м с л у ч а е, благодарю вас… – И ещё раз повторила: – Во в с я к о м с л у ч а е.

Он молча накинул ей ротонду на плечи.

И вдруг, улыбаясь, сердечно, по-детски, она протянула ему руку и сказала весело:

– Прекрасно с вами поговорила! Чудесно провела у вас вечер. Так хорошо у вас погостила! Спасибо. Никогда не забуду. Это мои перчатки?

– Разрешите мне проводить вас домой?

– Что вы, Георгий Александрович! О т с ю д а? Вы же не тот бесстрашный человек! Я уж сама как-нибудь проскользну незаметно, чтобы не испугать ваших коллег – офицеров.

На миг она остановилась с затуманенным взором, видимо, думая о чём-то и колеблясь, как закончить визит. Молча протянув руку, она затем пошла к двери. На пороге, вдруг круто обернувшись, сказала:

– З а б у д е м э т о т в е ч е р! – И голос её был холоден и высокомерен.

Оставшись один, Георгий Александрович не знал что и подумать. Он не понял настоящей цели её визита и смутно чувствовал себя в чём-то виноватым. Возможно, он холодно оттолкнул человека в минуту, когда тот нуждался в участии. Или всё это была игра? Однако он не сомневался, что о жизни своей Саша рассказала только правду. Но з а ч е м рассказала? И почему именно ему, никогда не дававшему повода к сближению? В этом была, без сомнения, скрытая цель. Но какая? Во имя чего подвергала она себя этому риску?

Но риску она подвергала и его. Что, если визит её станет известен? И снова им овладел гнев против Саши. Выбрала же место и время прийти! Рассказать о её посещении генералу Головину, отцу невесты? Но ч т о было рассказывать? Рассказывать было нечего, и именно это делало рассказ неправдоподобным. К тому же, джентльмены не рассказывают о посещениях дам из их общества. Молчать? Но если о посещении Саши узнают родители невесты, и узнают не от него, со стороны, то факт приобретёт тем самым большой вес. Жорж положительно терялся: узнают? не узнают? Сашей интересовался весь город. Но и Саша, конечно, приняла какие-то и свои меры, чтоб, по возможности, её посещение осталось в секрете. И он решил молчать.

Но встревоженное состояние, смутные опасения не проходили. Они претворялись в то тоскливое чувство, которое было главным мучением его жизни и от которого, так он надеялся, он излечился. Саша подняла в нём и встревожила все мысли о жизни, о её пустоте и ненужности, те мысли, от которых он бежал и скрывался. Приступ беспокойства и тоски никак не соответствовал тому событию, которое его вызвало.

Глава XVII

Всё, что встревожило Милу по возвращении домой, улеглось постепенно. Приготовления к свадьбе были спасительны для «Услады»: не оставалось времени на размышления.

Один за другим следовали приёмы, обеды, визиты. Полина сновала по коврам дома, шелестя выкройками, появляясь вдруг и затем исчезая неизвестно куда. И она переменилась также: вид Милиного счастья сушил её сердце. Когда до неё долетал тихий звон серебряных шпор Жоржа, её руки дрожали: людям – счастье, ей – ничего! То, что после удара генерал всё ещё немного прихрамывал, что седые волосы заметны были в причёске генеральши, являлось жалкой пищей для её злобы: раны быстро заживали в «Усладе».

И остракизм, которому общество наконец подвергло Сашу Линдер, тоже принёс ей мало удовлетворения. Относительно Саши у Полины не было иллюзий: Саша не страдала. Что было ей отсутствие общества, особенно дамского? Саша была не менее спокойна и красива: ей, казалось, всё было на пользу.

Нет, что могло бы быть достойной казнью для Саши? Полина встречала Сашу по утрам, идя на работу: Саша в этот час выезжала на утреннюю прогулку. Обе были точны. Саша верхом на быстром коне, и Полина в хромовых широких полуботинках. Саша проносилась, не взглянув, и вуаль прозрачным крылом неслась за нею. Невысокая ростом, Полина казалась себе ещё ниже, словно Сашин конь прибил её к земле своим копытом. Почему? п о ч е м у на земле такое неравенство? Кто допускает это?

Заплетаясь ногами, добиралась она до «Услады», у первой ступени уже приготовив свою приниженно-льстивую улыбку на весь день. «Но только не думайте, дорогие, что я позабыла о вас! – мысленно угрожала она всем баловням жизни. – Будет час! Я стану в первом ряду зрителей вашего несчастья!»

Но будто насмехаясь над нею, над её мрачным пророчеством, каждое утро «Услада» просыпалась, улыбаясь, и продолжала готовиться к радостным торжествам. «Но чему радуется прислуга: дура Мавра, идиотка горничная? Чего о н и ждут? И х это свадьба?» Отсутствие зависти в людях омрачало Полину непонятным ей образом. Она объясняла это как глупость, но не могла успокоиться.

В щёлку смотрела она на танцующие пары. Молодость, красота, здоровье, богатство! «Ничего, подождём, – утешала она себя, положив руку на своё сильно бьющееся сердце. Подождём! В своё время пал Иерусалим, и Вавилон пал, и Рим, провалилась в океан Атлантида – будет конец и «Усладе»!»

Этого не случилось, но случилось другое – в разгар одного из вечеров Жорж получил телеграмму: его мать умерла. Он немедленно оставил город, уехал на похороны. Услыхав эту новость, Полина медленно опустилась, присела на пол и долго не могла подняться: свадьба будет, конечно, отложена.

Но как надолго?

По традиции, отложить надо было на полгода, если не на год. Но покойная оставила письменно свою волю, повторив также священнику в день самой смерти, чтоб отложили только на сорок дней.

Итак, свою связь с фамилией Мальцевых невеста начала с панихиды и траура. Прекратилась суета приёмов и визитов. Вернувшись из Петербурга, Жорж всё свободное время проводил в «Усладе». Его встречали там любовью и сочувствием, как родного: все, от генерала до кухарки, душевно делили его горе. Глаша открывала ему парадную дверь с громким вздохом и слезами на глазах. Потекли тихие, спокойные вечера.

С радостно бьющимся сердцем, отложив всё свадебное в сторону, Полина сшила для Милы два траурных платья: для выхода в церковь и для дома. Чёрный шёлк радовал её глаза. И когда Мила впервые увидела себя в чёрном, – «Как прекрасно! В а ш ц в е т! – восторженно шептала Полина. – И кто бы мог подумать, что чёрный цвет так пойдёт вам! Как он оттеняет благородство вашей фигуры и какое выражение придаёт вашему лицу!»

По утрам Мила ежедневно ходила к ранней обедне. Это было её личное желание, как бы некоторая дань любви и благодарности к покойной. Её сопровождала или мать, или тётя Анна Валериановна.

Они вставали рано и шли пешком. В церкви была немногочисленная группа молящихся, и всё это были не те люди, которых Мила видела обычно на торжественных богослужениях по большим праздникам. Не гремел и хор певчих. Это были тихие, проникновенные богослужения – и новые, смутные чувства наполняли сердце Милы. Она действительно молилась. Впервые ей стала необходима идея Бога, руководящего миром. Она впервые почувствовала свою религиозную принадлежность к большому духовному миру христианства. Молитвы, которые она знала давно и наизусть, открывались перед ней в новом значении и глубине. Те, что она прежде машинально выслушивала в церкви, владели её вниманием. То, что было звуком, словом, становилось смыслом.

Порою её собственная счастливая и безоблачная жизнь вдруг начинала казаться ей несовершенной. «Я не думаю ни о чём серьёзном, – обвиняла она себя. – Я думаю только о себе и о тех, кого люблю. Разве этого довольно, чтобы быть человеком? Моя жизнь не требует от меня никаких усилий, никаких размышлений: я всё топчусь на одном месте».

Согласно обычаю, Мила должна была говеть перед свадьбой. Ежегодно говея, она относилась к этому добросовестно, но поверхностно, соблюдая правила, но без движений сердца. Этой весной она чувствовала по-иному. Смерть матери Жоржа открывалась ей в таинственном символе конца. О конце Мила вообще никогда ещё не думала. Теперь же она почувствовала смерть не умом, даже не чувством, только физически, как-то всем своим телом: оно было и конечно, и смертно. И жизнь её родителей конечна, и её счастье с Жоржем конечно, и они сами – она и Жорж – конечны. Эти мысли наполняли её раздумьем.

То молодое, горячее пламя, что когда-то кипело в Варваре для блага человечества, поднялось в Миле для самоусовершенствования. Она вдруг поняла возвышенную красоту моральной чистоты и, умиляясь ею, видела в ней идеал. После исповеди, впервые в жизни поняв, что «церковь» – это не просто слово и исповедь не только обряд, дрожа от внутреннего волнения, она спросила исповедующего её:

– Какая самая главная, какая самая трудная добродетель христианина? Что надо сделать, чтобы всего ближе подойти к Христу?