Нина Федорова – Перед бурей (страница 26)

– Позвольте, Екатерина Дмитриевна, позвольте: не кажется ли вам, что подарок мой несколько велик, даже и по обстоятельствам? Но есть объяснение. Я дарю, собственно, не десять, а девять тысяч, десятая же мне вернётся. Я, видите ли, держал пари: «уцелеет» ли Пётр Галактионович в этот месяц. Как видите, он «уцелел», то есть, точнее, уцелела его репутация. Я получу моё пари: одну тысячу. Не деньги мне важны, мне важно моральное удовлетворение. Слыхали ли вы, барышня, – обратился он ко мне, – что я имею репутацию человека, который в с е г д а в ы и г р ы в а е т?

Он издевался над нами. И в этот день была сломлена мамина гордость, стержень всей её жизни. Она не вскочила, не топнула ногой, не выгнала его из дома. Она уже не могла подняться в благородном порыве. Во мне вспыхнула ненависть к Линдеру. Чтобы прекратить эту унизительную сцену и в свою очередь унизить его, медленно выговаривая слова, я спросила, какая между нами разница лет.

– О, всего каких-нибудь двадцать лет с небольшим, – ответил он, как бы удивляясь вопросу, – ровесник вашего папочки. Но к чему такой вопрос?

Я ответила, что согласна выйти за него замуж в том случае, если н е м е д л е н н о же получу н а л и ч н ы м и и т о ч н о десять тысяч (я думала, что оскорбляю его, в то время как я его лишь забавляла). Я добавила, что при настоящих условиях заключения брака и при нашей разнице в летах я не обещаю ему любви.

– Так вы не будете меня любить?! – воскликнул он, делая вид, что испугался. – Но это ужасно! Как же я буду на свете нелюбимым?! – И, подражая ребёнку, готовому заплакать, он заморгал глазами.

– Саша, Саша! – заторопилась мама. – Ты молода, ты не знаешь жизни, ты не можешь так уверенно говорить о любви.

– Позвольте, – перебил её Линдер, – пусть Александра Петровна сама мне скажет. Если не любовь, то что же предлагается ею внести, взаимно, как вклад, в нашу сделку?

Я ответила:

– Я обещаю вам супружескую верность.

– Идёт! – И он хлопнул себя ладонью по колену. – Согласен. Однако, как вы царственно это сказали: «супружескую верность». И ещё отметьте: отныне я для вас не капитан Линдер и не Карл Альбертович, а Карлуша.

И он протянул мне толстый конверт.

Мать кинулась схватить деньги, но он поднял руку выше, над её головой, подавая конверт мне. Я отдёрнула руку. Он дал деньги матери. Она прижала конверт к груди и заплакала.

– Мы обручены, Карл Альбертович, – сказала я. – До свиданья. Но вы х о р о ш о с ч и т а л и? Вы дали действительно десять тысяч? Вы не ошиблись?

– Помилуйте, Александра Петровна! Что это значит? Может быть, вы желаете е ш ё денег? Можно н е м н о ж к о добавить.

К двум часам долг отца был уплачен. Честь нашего имени была спасена.

Я вышла замуж. Отец вскоре умер. С ним случился удар в тот момент, когда он увидел меня в венчальном платье, уходящей из дома. За ним вскоре умерла и мать. А Линдер, получивший повышение, был переведён сюда, в этот город. Теперь в моём каталоге земных радостей на первом месте стоит свобода. Любовь, возможно, придёт потом…

Глава XVI

Взволнованный её рассказом, Жорж молчал. Он не доверял своему голосу и медлил заговорить. Решение его было принято раньше: всё – и этот визит, и этот рассказ – должно быть чем-то вроде случайной дружеской беседы, не обязывающей никого ни к чему. И ещё лучше – не попытаться ли, если удастся, обратить всё в шутку?

– Свобода… гм… – сказал он наконец.

– Вы хотите сказать, – заговорила Саша, волнуясь: – «Что о н а может знать о свободе, раба и в доме родителей, и в доме мужа?» Да, вы имеете полное право так обо мне думать. Но ч ь я же я раба? Раба – ч е г о? Не полковника Линдера, конечно. Я – раба м о е й г о р д о с т и. Я – в плену у данного мною слова. Это не одно и то же. Я с а м а отдала себя в рабство, но и уничтожу рабство моё – если я захочу. Не спешите жалеть меня. Мы с Линдером оказались под пару: и я, и мой муж, – мы оба тираны. В нашем доме трудно сказать, кто п а л а ч и кто ж е р т в а. У нас только методы разные. Он следит, подозревает, ищет. Он хотел бы уличить меня в низости, в измене, чтобы иметь право сказать: «Я ожидал именно этого: дочь игрока, дочь вора, продавшего своего единственного ребёнка; дочь матери, способной на подобное унижение… чего же и ожидать было?» Он не прощает мне ни моей гордости, ни моей силы. О, с каким удовольствием потащил бы он меня в полицию, как охотно обвинял бы в суде! Но я стою нашего торга – его десяти тысяч. Я неизменно оказываюсь выше его подозрений, и с каждым таким открытием он становится злее. Есть много способов безнаказанно отравить человеку жизнь, – сказана она холодно и жёстко, – для мужа я пользуюсь всеми.

Она замолчала. И Жорж не говорил ничего.

– Я – дочь моего отца, – тихо сказала Саша. – Дочь игрока, я буду играть лишь на огромные ставки.

Надо было, наконец, ответить что-то.

– Вернёмся к тому, – начал Жорж, – не находите ли вы, что уходит драгоценное время для игры с огромной ставкой?

– Но… Линдер жив, – сказала она просто.

Неожиданно кольнувшая мозг мысль заставила Жоржа вздрогнуть и быстро взглянуть на Сашу. Его взгляд был встречен спокойным лицом, на котором сияли живые, невинные глаза. Она добавила:

– Я не м о г у изменить раз данному слову.

«Лазурные глаза её отца», – подумал он. В этих глазах невозможно было добраться до тех глубин, где скрыты тайные мысли: они отсвечивали, они отбрасывали свет, не допуская к себе.

А Саша уже смеялась. В ней поразителен был переход от одного настроения в другое. Неожиданное в первый миг, оно затем оправдывалось её главной, основной темой, как симфония сложной музыкальной композиции.

– Помилуйте, Георгий Александрович! Я сказала, что полковник Линдер может умереть, – и вы вздрагиваете, и в ваших глазах ужас! Вы так его л ю б и т е? Или вы полагаете, что он бессмертен? Он больше чем на двадцать лет старше нас с вами, он пьёт, курит, он раздражителен, он не очень воздержан в еде. Поверьте, и его жизнь не сладка. Я уверена, он жалеет, что женился на мне. Моё поведение делает его всюду комической фигурой: и дома, и в обществе, перед прислугой, перед его детективом – везде. – Она задыхалась от смеха. – Вы знаете, он подкупает чужих слуг, чтоб следили, он нанимает сыщиков, настоящих, специалистов… и не находит н и-ч е-г о! Детектив!

В камине ярким огнём вдруг вспыхнуло обуглившееся полено и со зловещим шипением рассыпалось, взлетев фонтаном сверкающих искр. Саша вздрогнула.

– Я женщина безупречная, – сказала она гордо, и голос её звучал холодно и жёстко.

Георгий Александрович чувствовал себя всё более неловко и неуверенно. Он подошёл к камину и молча приводил в порядок распавшиеся поленья и головни. Он слышал, как за его спиною Саша грустно вздохнула и заговорила чуть слышно, печально и медленно:

– Вот т а к я живу… И всё это казалось мне правильным. Но сегодня пошёл снег… Я ещё никогда не видела такого снега. Я всё бродила бесцельно по комнатам. Я останавливалась около окон, наблюдая, как под снегом преображается мир. Я раздумывала о всей моей жизни. И мне показалось, что я не живу. Какая-то малая, незначительная часть моего существа живёт за меня. Она взяла верх надо мной, эта часть, и командует, а остальное всё ей повинуется слепо. Разве это я? Разве нужна мне т а к а я жизнь? Мне показалось сегодня: я больше н е м о г у жить в моём доме. С вами случалось это?

– Со мной? – воскликнул Жорж, но тут же старательно сдержал и свой порыв, и свой голос. – Со мной это случается каждый день, каждое утро, как только я просыпаюсь. По моим сведениям, это же случается и со всеми офицерами нашего полка, возможно, и со всеми людьми в мире. Но в военной школе в нас воспитали уверенность, что человек измеряется способностью подчиняться дисциплине и принятому порядку. Я встаю – и живу, как мне предписано.

Она делала вид, что не слушает, не следит за его словами, продолжая:

– Но вот сегодня мне в голову пришла мысль: а что, если я умру первой? Что тогда? Что тогда? – почти крикнула она гневно, обращаясь к нему, как будто ожидая, что он может ответить на этот вопрос. – Неужели… – она говорила теперь, почти задыхаясь от волнения, – я – с моей гордостью! – так и умру рабой? Сегодня во мне поднялось возмущение. Мне хотелось уйти, уйти сейчас же… И я подумала… я искала бесстрашного человека, кому рассказать…

– Бесстрашного? Это не трудно: в полку у нас много бесстрашных офицеров, начиная с вашего мужа.

– Нет, не перебивайте. Не смейте. Не такого бесстрашного, кто может «с честью пасть на поле брани», тут муж мой, Линдер, может пасть живописнее, чем другие. Нет, я искала человека, бесстрашного перед самим собою, кто не отступит перед новою мыслью, перед вызовом обществу, кто живёт своей волей…

– Вы сильно преувеличиваете моё бесстрашие, Александра Петровна. Я именно тот человек, кто не знает страха единственно на поле брани.

– Не надо шутить, мне смертельно грустно сегодня, – сказала Саша. – Трудно жить, ожидая… лишь тем, что ждёшь и ждёшь…

– Чего же вы ждёте?

– Когда он умрёт, – прошептала Саша и улыбнулась ему доверчиво и просто. – По всем законам природы, он должен бы умереть раньше меня и уже очень скоро. Подумайте: он почти стар, у него больная печень, слабое сердце, начало диабета, подагра – а он ещё много пьёт. Он нетерпелив, не переносит диет, не умеет лечиться. Постоянно сердит. Раздражителен… А я? – Она встала. – У меня никогда не болит ничего. Я страдаю только душевно, и то лишь от собственных мыслей.