Нина Федорова – Перед бурей (страница 20)

Но казнить Егора, убить кроткого душой человека одним росчерком пера, сидя в кресле, за письменным столом, сам ничему не подвергаясь и ничем не рискуя, было не головинское дело. Первой мыслью его было отстраниться от суда, – увы! – это оказалось невозможным. Он готов был бросить всё, уйти в отставку – и это было невозможно: вокруг бурлили революционные ручьи, он должен был оставаться на своём посту, в своём полку, при своей присяге, со своим классом общества, при своих традициях. Он верил в них. Честно и искренне он был консерватором.

Две-три ночи он провёл совершенно без сна. Может быть, правда бросить всё, отказаться и принять последствия? Но семья, карьера сыновей, свадьба Милы! Он не сомневался в жене: она с ним вместе безропотно примет и перенесёт всё. Что жизнь? Глухой внутренний голос подсказывал генералу, что и жить ему остаётся недолго. Но Мила, Мила! Он вспоминал эти счастливые слёзы её вдень предложения. Мальцева он знал мало. Может расстроиться брак. Отнять счастье у Милы? Повредить военной карьере сыновей? К тому же Егора уже нельзя было спасти. Если не Головин, то другой подпишет смертный приговор, и это одно было верно. Если для него как человека Егор был и ближе и лучше, чем Линдер, то как военный он не мог судить о происшедшем с этой, человеческой точки зрения: как военный он стоял за дисциплину, то есть с Линдером – против Егора. И генерал Головин подписал приговор.

Когда приговор был приведён в исполнение, Егора расстреляли и генерал увидел последнее, что от Егора осталось, – иконку для передачи его матери, – взглянув на потемневший лик Богоматери, он слегка пошатнулся. В ту же ночь с ним случился удар. И он сам и жена были почти рады этой болезни: они как бы искупали до некоторой степени вину; сами страдая, как бы уже расплачивались, если была ошибка. Жена страдала не меньше мужа. Она шептала ему – что вот и искупление, и если страдать и молчать, принимая без ропота, то всё простится, пройдёт и забудется.

Но Головины не имели о п ы т а страдать. И хотя удар был лёгкий, они оба изменились и вдруг постарели.

– Что это? Что с вами было? – спрашивала Мила, не начав даже раздеваться. – Говорите мне всё скорей! Говорите!

– Папа был болен. Ничего опасного… лёгкий удар… но я, конечно, волновалась за него. И всё это уже прошло, – успокаивала её мать.

– Но с о в е р ш е н н о прошло? Совершенно? Это доктор сказал, что с о в е р ш е н н о прошло?

– Конечно. И ты видишь: мы с тобою. Здоровы и счастливы. И всё как прежде.

– Боже мой! – говорила, успокоившись немного, Мила. – Да вас нельзя оставлять одних! В первый раз оставила, уехала – и смотрите, что получилось! Как маленькие, право! Нет, уж не будем лучше расставаться. Я – с вами.

Но смерть Егора скрыть, конечно, было невозможно. Надо было сказать ей прежде, чем она могла бы неожиданно услыхать от посторонних. Решили сказать, но не сразу, подготовив постепенно.

На другое же утро – за ней не усмотрели – Мила побежала в конюшню, «поздороваться» с лошадьми. Там был новый, незнакомый ей конюх.

– А где Егор? – спросила она. – Опять работает в саду?

В простых, грубых словах он сказал ей о казни Егора.

– И сами их превосходительство, папаша ж ваш, подписали…

С криком вбежала Мила в дом и там забилась в слезах, в припадке. Тётя Анна Валериановна, схватив её крепко за плечи, трясла, почти крича ей:

– Замолчи! Подумай об отце! Ты его видела? Ты убьёшь его, если скажешь хоть слово…

Она передала Миле свою сдержанность и свою волю. От неё родители узнали, что Миле всё сказано, и о Егоре больше не говорили, не вспоминали вслух, но по ночам изредка видели его во сне.

И снова всё как будто вошло в колею. И в доме продолжались приготовления к свадьбе.

С отцом Мила старалась быть особенно нежной, внимательной и весёлой. Природа и привычка брала своё: и отец и мать быстро оправлялись от недавнего потрясения. Казалось, всё уже идёт по-старому. Ещё немного – и будет свадьба, и новое, молодое счастье засияет над «Усладою».

Глава XIII

Но в отсутствие Милы произошли и другие события, которые хотя и незаметно, пока только косвенно, всё же касались её судьбы.

В тот день, когда, побагровев лицом, с выпученными белыми глазами, полковник Линдер ушёл за Егором, оставляя парад, во всех глазах он был уже конченым человеком, во всяком случае, в том, что касалось его военной карьеры. Ожидалось, что он немедленно подаст в отставку. Иные из офицеров, кто был помоложе, видели для него и другой выход: самоубийство. Вспоминали, как, вынув носовой платок, он растирал свою ударенную щёку. Да, для офицера это был позор, конец!

Однако же ничего такого не случилось. Группе ближайших своих сослуживцев Линдер заявил, что уже послал личное письмо и заявление в Петербург и ожидает оттуда распоряжений, а пока, ввиду того что «для военного дисциплина священна», он считает долгом остаться на месте, при исполнении своих обязанностей.

Петербург медлил с ответом: у Линдера были там покровители. Очевидно, там шла зашита, и убрать его из полка не торопились.

Офицеры начали избегать полковника Линдера. В офицерском собрании, в библиотеке – везде он видел свободные места по обе стороны рядом с собою, незанятые. Ни он, ни Саша больше не получали никаких приглашений. Обычные партнёры для игры в карты вдруг перестали играть. Те, кто по службе обязан был встречаться с Линдером и разговаривать с ним, держались формально, преувеличенно вежливо. А Линдеры, к общему негодованию, держались так, словно ничего не случилось.

Затем произошло ещё одно событие, само по себе не важное, комическое даже, но которое повернуло сердца полковых дам против Саши, уронив её в глазах общества.

Дело шло о фотографической карточке Саши.

Вскоре после приезда в город Саша снялась в лучшей студии, и владелец, увеличив портрет, выставил его за стеклом в витрине, при входе в студию. Портрет этот сделался предметом обожания. Постоянно кто-либо стоял перед портретом, любуясь, преимущественно, конечно, молодые мужчины. «Почётный Сашин караул», шутили в городе. Гимназисты старших классов «принципиально» толпою проходили мимо студии, делая крюк по дороге домой и опаздывая к обеду. Весною, рано утром, неизвестные руки приносили букет полевых цветов, ещё с каплями росы на их лепестках, и клали его у витрины. Букет вызывал соперничество – и пышная роза лежала на раме витрины вечером. Негодовали классные наставники: приближалось время выпускных экзаменов, а восьмиклассники, образовав «секретную лигу поклонников Саши», по очереди уходят утром за город, в поля, за букетом: какая потеря драгоценного времени! Ритуал лиги не допускал «мещанской покупки» цветов – и букеты соперничали между собой в величине и красоте.

Знала ли о букетах Саша? Неизвестно. Но не было никаких признаков, чтобы она букетами интересовалась.

Вдруг портрет исчез из витрины.

Рассказывали, что полковник Линдер сделал настоящий скандал в студии, грозил хлыстом, грозил судом фотографу. На смиренное заявление, что в законах «нет параграфа против», что в обычае города видеть лучшие фотографии при входе в студию, полковник Линдер крикнул, что ещё одно слово – и не будет и самой студии.

Портрет Саши исчез. Вместо него появилось чьё-то многочисленное семейство: четырнадцать персон, три поколения. Гимназисты камнями разбили стекло витрины, и букеты прекратились. Дело замолкло.

И вот теперь, когда имя Линдеров всё ещё было у всех на устах, случилось ещё одно происшествие: вор ночью посетил студию. Фотограф, не живший при студии, придя утром, нашёл её в беспорядке – и на столе письмо.

Развернув, он нашел десять рублей. Письмо же гласило:

«Прошу извинить за беспокойство. Взят только негатив портрета Саши Линдер. В возмещение убытков прилагаю десять рублей.

С наилучшими пожеланиями и совершенным почтением,

Инцидент этот попал в газеты. Классные наставники мужской гимназии волновались: подозрительное веселье и неустанный шёпот шёл по коридорам гимназии наутро после события. «Секретная лига» (гимназистов восьмого класса) молчала. Младшие классы восхищались и завидовали.

Странно, но именно этот факт кражи, в коем Саша уж никак не была виновна, подверг её остракизму среди полковых дам. Ненависть закипела вокруг её имени. И всё, чем виновен был полковник Линдер, теперь стало и Сашиной виною. Дамы стали её избегать, а иные решились даже и не узнавать её при встрече. В случаях, где хороший тон требовал, чтобы Саша, как младшая, кланялась первой, она получала в ответ: «Ах, это в ы! Здравствуйте!» – и это «здравствуйте» значило «до свидания».

Головины, как обычно, в пересудах не принимали участия. Зная эту их черту, с ними о Линдерах никто и не заговаривал. Присутствие тёти Анны Валериановны, один её вопросительно-удивлённый взгляд замораживал едва открывавшийся рот сплетницы.

Но Жорж Мальцев, будучи адъютантом Линдера, не мог избегать встреч. Всякий раз, как он отдавал честь «битому» полковнику, глаза его вспыхивали. Конечно, он понимал, что эта честь отдаётся не личности, не человеку, а рангу, но чувство возмущения от этого не исчезало. Решив, что после женитьбы он выйдет из полка в отставку, Жорж старался поменьше вкладывать своих переживаний в эту неприятную сторону службы. К тому же, как и все другие офицеры, он полагал, что дни полковника Линдера в полку сочтены.