Нина Федорова – Перед бурей (страница 11)

Письмо это читалось весь день во всех домах города. Оно начиналось так: «Далёкой, прекрасной звезде, Саше Линдер…»

Эти первые слова немедленно вызывали негодование в кругу того общества, где жила Саша.

– Он называет её просто С а ш е й?!

– Возможно, он имеет некоторое право.

– Нет, куда мы идём?! Она ставит нас, полковых дам, в фальшивое, скажу больше, опасное положение. Она бросает тень…

– Представьте, улица станет и нас называть просто по именам: Саша, Маша, Даша…

– О Боже! Наконец, я мать… у меня взрослые дочери… Где-то должна же быть граница!

– И обратите внимание: кто же герой романа! Телеграфист! Унизительно подумать. Саша бросает тень на весь полк.

– Да, хотя бы почтовую и телеграфную контору оставила в покое.

– Она всюду вносит анархию. Она денщику говорит «вы» и спрашивает, как здоровье, у хромого разносчика газет.

– Она и извозчику улыбается, словно он английский посланник.

– Но читайте! Читайте письмо. Узнаем, каков этот Лермонтов, каков этот Байрон и что было у него со звездой… так ли она далека от почтово-телеграфной конторы.

– Читайте скорее! Читайте, читайте!

К чтению приступили с горячим любопытством, с сарказмом уже наготове, с жадным злорадством. Но по мере чтения бледнели эти чувства, затихал, замедлялся, менялся голос чтицы.

«Далёкой, прекрасной звезде, Саше Линдер.

Я называю Вас так потому, что для меня Вы нисколько не ближе, чем небесные звёзды. Так же далеки, великолепны, также недосягаемы – и также равнодушны к моей любви и к моей жизни. С высоты Вашей Вам невозможно заметить меня тут, внизу, в земной пыли.

Сегодня – последний день года. Он будет и последним днём моей жизни. Я решил умереть ещё осенью, в октябре, но подумал: поживу ещё, – говорил я себе, – именно теперь больше надежды случайно увидеть её где-нибудь. Она, возможно, ещё раз придёт в нашу контору с телеграммой в Париж, в Вену, в Ниццу, как тогда – с двумя всего словами: «Нет. Невозможно». В первый раз Вы пришли прошлым летом. При появлении Вашем на миг остановилась работа в почтовой конторе. Вы не заметили этого. Вы не удивились: так было всегда, где бы Вы ни появлялись, и, возможно, Вы привыкли считать это за естественный порядок вещей. Вы искали глазами, куда бы положить Ваш нежный кружевной зонтик (в почтовых конторах всегда пыльно). Не найдя чистого места, Вы не выразили неудовольствия ни словом, ни взглядом. Саша! Вы никогда не оскорбили никого из стоящих ниже – и именно это делает Вас недосягаемо высокой: Вы не снисходите до оценки земных различий. С высоты небосклона всё – пыль. Для Вас и я, за окошком телеграфной конторы, то же, что и граф во дворце, в Вене: «Нет. Невозможно».

Но Вы больше не приходите с телеграммами. Их приносит денщик и записку – Ваш почерк! (о, как бы это было мне драгоценно!) – уносит обратно: приказано.

Итак, мне судьба умереть. Но если б увидеть Вас ещё раз! Я постоянно размышлял об этом.

Вы, конечно, будете встречать Новый год. Новый год Вы встречаете на балах, танцуя. Если б только я мог увидеть Вас идущей на бал – и умереть счастливым.

Сегодня, в сумерки, я шёл к вашему дому. Я знал, было ещё очень рано, но я надеялся: может случиться, я увижу Вашу тень в окне Вашего дома. Но нет. Все окна Вашего дома темны. Они закрыты. Все шторы спущены, и ни одна из них не была хотя бы чуть прозрачной. Но всё же это был Ваш дом. Ваши окна и Ваши шторы. За ними были Вы. Вы могли их касаться, проходя мимо. Вы одевались к балу. Я – невидим для Вас – стоял совсем близко. Сгущались сумерки, я смелел и подходил всё ближе. В эту ночь все заняты приготовлением к встрече с новым счастьем, и я мог быть уверен, меня никто не видит, никто за мною не наблюдает. Впрочем, моим решением умереть в полночь я был уже отрезан от земли. Я уже почти не существовал с теми и среди тех, кто намеревался встречать новое счастье. Никем не видимый, я мог позволить себе всё: я нежно гладил ладонью стены Вашего дома, зная, что где-то близко находитесь Вы. Моё место на земле – здесь, под Вашим наглухо закрытым окном, у Вашей запертой двери. «Нет. Невозможно». Эти два слова я видел написанными Вашей рукой. Пусть так. Но это – Ваш дом. То – Ваши окна. И это – Ваша дверь. Это Ваш свет над дверью у входа. О какое волшебство! Ведь если б во всём этом не было Вас, эта улица была бы просто улицей, этот дом – одним изломов в ней и волшебный лунный матовый свет над входом – просто электрической лампой. И это всё, и мир весь были бы пусты. Я прошёл бы мимо, ничего не заметив. И кто был бы я? Ничтожен, как все, кому в этой жизни не случилось любить. И слеп, и ничтожен. Бедняк, одинокий телеграфист, окончивший городское училище с наградою первой степени: сочинения Жуковского и Похвальный лист. Жалкий мечтатель, без предмета, о чём мечтать. Но Вы для меня превратили мир в волшебство, и я уже не жалок: моя жизнь освещена была Вашей красотою. Я не смешон, я почти велик, как не смешон и как велик халдейский звездочёт, в тёмную ночь одиноко и тайно поклоняющийся прекрасной звезде. В нём всё измеряется уже не им самим, а ею.

И я поклоняюсь, подобно ему. Ваш дом – центр моей вселенной. Я стою на священной земле. К этому свету над дверью обращён мой благоговейный восторг. В сумерках я становлюсь на колени у ступеней Вашего крыльца и здесь молитвенно я предлагаю Вам мой новогодний подарок – мою жизнь. Это всё, что я имею. В знак решения я прикоснулся ладонью к ступени крыльца. Каменная, она обожгла меня холодом.

Но почему умирать? – Вы могли бы спросить, если бы я был достоин Ваших размышлений. К чему такое решение? Жизнь с неразделённой любовью имеет и свою прелесть. Телеграфист мог бы жить, издали обожая… Я ответил бы: «Нет. Невозможно». При нашем общественном строе красивые женщины принадлежат богатым мужчинам. Любовь человека моего класса к даме Вашего общества неизбежно приобретает оболочку комедии. Она не могла бы длиться, не быв замеченной зубоскалами нашей почтово-телеграфной конторы. Ваше имя произносилось бы вслух. При нашем общественном строе нет плоскости, на которой, хотя бы тенью, я мог бы следовать за Вами: всякий мой шаг явился бы наглостью и оскорблением. Для Вас нет возможности заметить и оценить (не говоря уж о том, чтоб полюбить) меня.

Итак, Вы не можете снизойти с небосклона, я не могу подняться до Вас – и я отказываюсь от всего остального в мире.

Что – без Вас – могла бы дать мне жизнь? Я мог бы, пожалуй, жениться на одной тут вдове, у которой есть дом, огород и дойная корова. Идя утром в контору, я разносил бы в бутылках парное молоко. Я ещё мог бы выиграть в приказчичьем клубе рублей сто в лото. Я мог бы купить гитару и летом, на крыльце, после ужина, петь тенором романсы о любви. Вы видите, как я ограничен обстоятельствами жизни? Не заказать ли ещё – после выигрыша – и новую шинель у портного Петровича, он славную сшил брату Башмачкину. «Нет. Невозможно». Поклонник звезды, я отказываюсь от вдовы, гитары, лото и коровы. Я умру в моей старой шинели.

В Вашем доме часы пробили десять – и я вздрогнул от счастья: мы вместе слышали эти десять ударов. Я скоро увижу Вас. Уже начинается праздник. Раскрываются двери, раздаются весёлые голоса, люди идут и едут. Скоро появитесь Вы. Но постепенно рассеивалось, замолкало оживление улиц – Вас не было. Под всё темнеющим небом, высоким-высоким, словно оно отходило от меня, отодвигалось, я стоял, то показываясь из-за угла, то прячась за углом Вашего дома. Вы всё не выходили, и, как в агонии, я кружился на месте.

Наконец!

Сперва подали лошадей к Вашему крыльцу. Я перебежал через улицу, чтобы стать напротив входа, чтобы лучше всё видеть. Вы появились. Широко распахнулась дверь, и выбежали испуганные, торопливые слуги. Один держал дверь открытой для Вас, другой побежал к саням распахнуть полость. Громко кого-то браня на ходу, появился Ваш муж, как полагается в сказке – чудовище: с лицом серого мопса, с глазами лягушки – навыкат, с походкою гиппопотама. Он шёл, и под ним гнулась земля.

Затем появились Вы.

Вы шли от крыльца, почти не касаясь земли. Вы спешили, словно убегая из дома. Вы шли, слегка приподняв лицо, не глядя на землю. Лицо Ваше было бледно и нежно и светилось тем же загадочным светом, что и над Вами луна. В лунном свете Вы казались прозрачной. Вы светились, и Ваши сияющие туфли оставляли мерцающий серебряный след на снегу. Ваше платье, накидка и шарф плыли за Вами, как облако, зацепившись случайно, на ходу, за Ваши плечи.

Я – о, с каким восторгом! – увидел, что Вы наступили на то место ступени, где я коснулся ладонью, предлагая Вам жизнь в новогодний подарок. Вы заключили решение.

Я не совершил никакого безумства. Я не простёр к Вам рук. Я не бросился к Вашим ногам. Я не двинулся. Я не вскрикнул. Даже и тень моя не коснулась Вашей тени, не упала на Вашей дороге.

Ваш муж выругал кучера. Вы отвернули лицо, закрываясь шарфом. И мне казалось: если б, так отвернувшись, Вы не закрыли лица шарфом, Вы могли бы заметить меня.

Но понеслись Ваши кони и умчали Вас. Слуги ушли. Дверь закрылась. Свет над входом погас. Гасли, бледнея, Ваши следы на снегу. Всё темнело, всё гасло, всё таяло. Огонь оставался только во мне, в моём сердце.

Я уходил. Я не мог медлить. Я должен был закончить это, уже начатое, письмо к Вам. Я решил быть готовым к полуночи.