Нина де Пасс – Год без тебя (страница 9)

– Ого. – Я поднимаю глаза к небу. Здесь наверху обогревателей нет, и я чувствую кусачий мороз даже сквозь толстую одежду. Колени щиплет от холода, и я подтягиваю ноги к себе и засовываю ладони в дыры на штанинах.

– И как же тебя сюда занесло?

– А где, по-твоему, я должен быть?

– Ой, ну не знаю… Если твой папа – человек серьезный, то, наверное, в школе где-нибудь там, поближе к нему?

– Чтобы что? Примазаться к его славе? – Гектор смеется, но немного иначе. Нервно, что ли. – Отцу меньше всего хочется, чтобы мы оба жили в Лондоне – слишком близко, по его меркам. По официальной версии я здесь, чтобы учить языки, – международная школа и все такое.

Я решаю не спрашивать об истинных причинах его нахождения здесь в надежде, что и он не станет расспрашивать меня о том же. Вместо этого я интересуюсь, как его успехи в изучении языков.

– Ну… Я бегло говорю на английском, испанском и французском. Но дело в том, что мама у меня испанка, отец англичанин, и у меня в детстве было несколько нянь, которые приезжали по обмену из Франции, так что гордиться тут нечем.

– Да ладно. Хотела бы я бегло говорить на иностранном языке.

– Ну, ходят слухи, что ты чуть ли не отличница. Думаю, полно других предметов, в которых ты хороша.

– Это где ты такое услышал? – напрягшись, резко переспрашиваю я. Это правда, были времена, когда я училась на отлично. Еще до аварии, до того, как я забила на школу. Конечно, после случившегося я продолжала учиться и дома. Более того, я стала учиться усерднее, стала одержима учебой – целью были не хорошие оценки, а выживание. Но которую меня Гектор имеет в виду – до или после? Сам факт того, что ему известна эта маленькая деталь, меня беспокоит – что же еще он может знать?

Он поднимает руки вверх в примирительном жесте.

– Я видел твою домашку по математике. У тебя пятерка. Поздравляю.

Немного расслабившись, я откидываюсь обратно на спинку стула.

– Оценки уже сказали?

– Нет, я просто люблю заранее знать, какую реакцию мне нужно изобразить, когда на парту положат лист с отметкой.

– Но так ведь нельзя.

– Опять ты со своими правилами! Не переживай, уверен, мадам Дрейпер в курсе, что я подсматриваю оценки. Она даже перестала ящик письменного стола запирать, чтобы мне больше не приходилось его взламывать. Очень мило с ее стороны.

– Вы точно сыграть не хотите? – окликает нас с террасы Рэн. На миг я успела забыть, что они тоже здесь.

Он искоса смотрит на меня.

– Ты иди, а мне и тут норм, – отрывисто бросаю я.

– Нет, спасибо, – отзывается Гектор, а потом поворачивается ко мне и прищуривается. – Что-то не так?

Мне хочется сказать, что все не так! Что они притягивают меня, а мне следовало бы держаться подальше. Все не так, потому что я впервые за год не чувствую, будто тону.

Но ограничиваюсь другим объяснением:

– Я не могу понять, почему все вы так со мной возитесь. Это как-то… странно.

– Не знаю, как заведено там, откуда ты приехала, Кара, – кажется, Гектор впервые называет меня по имени, – но здесь нормально быть любезными с новеньким. Точнее, у нас за любезность отвечают Фред и Рэн. Я стараюсь особо не вмешиваться.

Я вопросительно смотрю на него.

– А за что же тогда ты отвечаешь?

– За то, чтобы ты тут особо не расслаблялась.

При виде моего лица он смеется, и этому тихому мелодичному звуку удается прорвать темную пелену неба, нависающего над нами.

7

На следующее утро я просыпаюсь с единственной мыслью в голове.

Джи.

Я тихо слезаю с кровати и крадусь по безлюдному коридору в общую комнату, впервые отважившись туда зайти. Несмотря на слишком ранний час – нормальные люди в это время спят, – телефонная будка занята. Хотя, увидев ее, я понимаю, что от будки здесь одно название. Это не кабинка, а просто навес из тонированного стекла, который создает иллюзию приватности для звонящего. Содержание беседы никак не скроешь. Впрочем, это не важно, поскольку те слова, что я услышала, были произнесены на стремительном испанском. И все же Гектор, увидев меня, быстро вешает трубку.

– Я не хотела тебе мешать, – говорю я, обдумывая, как бы улизнуть отсюда. Я чувствую, что в этом телефонном разговоре в такую рань есть что-то, о чем мне знать не следует. Я и сама не хочу, чтобы он узнал о моем звонке.

Гектор выходит на свет. На нем темно-синий спортивный костюм, под глазами залегли сизые круги. Он взмахивает в сторону телефонной будки.

– Она в твоем распоряжении; я всё.

– Как знаешь, – говорю я, ожидая, что он сейчас уйдет. Но он вместо этого подходит к эркерному окну и усаживается на подоконник, заваленный бело-синими полосатыми подушками.

– Ой, ты хочешь, чтобы я ушел?

Да, мысленно отвечаю я. Тебе нельзя быть свидетелем того, что я сейчас буду делать. Если ты увидишь, как я набираю номер, а потом молчу в трубку, то решишь, что я чокнутая.

– Я сейчас поняла, что тут, видимо, нужна телефонная карточка или что-то такое, поэтому позвоню в другой раз.

Гектор вытаскивает карту из кармана.

– Вот. Держи мою.

Я мотаю головой.

– Ой, нет, звонить в Штаты, наверное, очень дорого, но спасибо, что предложил.

– Эта как раз для международных звонков, так что не парься, – говорит он, настойчиво протягивая мне карту. Поколебавшись, я беру ее. – Кому ты вообще в такое время звонить собралась?

– Могу задать тебе тот же вопрос, – заявляю я, принимая воинственный вид. Пожалуй, даже слишком воинственный.

– Я просто болтал с младшей сестрой, – отвечает он. – В это время ее проще всего застать.

Моя напускная воинственность ослабевает. И правда, ничего подозрительного в этом нет; я чувствую себя идиоткой из-за того, что спроецировала на него свои домыслы.

– Я уточнил только из-за разницы во времени, – поясняет он. – Разве там, откуда ты приехала, сейчас не глубокая ночь?

В целом, он почти прав. В Сан-Франциско сейчас должно быть около одиннадцати часов вечера. Но я не могу признаться ему, что не собиралась звонить домой, как он, видимо, подумал.

– Ты прав, – говорю я, осознавая, что он своими же словами открыл мне путь к отступлению. – Не знаю, о чем я думала. Из-за джетлага все еще туго соображаю.

– Ну, тогда в другой раз, – говорит Гектор. – Оставь карточку себе, пока свою не заведешь; у меня их две. – Он поднимает руки к потолку и, прогнувшись назад, грациозно потягивается. Я на миг задумываюсь, заденет ли он кончиками пальцев потолок. Они с Фредом, кажется, самые высокие парни в школе. Но если в случае с Фредом рост подразумевает длинные руки и плохую координацию, то Гектор выглядит вполне органично. Он оправляется, и это представление начинает казаться мне нарочным. Проследив за моим взглядом, он осматривает себя и улыбается.

– Ладно. Пора нарядиться в форму.

Я отвожу глаза, устыдившись, что он заметил, как я пялюсь.

– Ты этому как будто рад.

В глазах его вспыхивает огонек.

– Ну так, Калифорния, где еще бы тебе достался такой сексуальный прикид?

Вот так, всего миг – и маска невозмутимости, слетевшая с него на секунду, тут же возвращается назад.

На истории Гектор сидит напротив меня. Сейчас, как и за завтраком, и за обедом, когда он присоединялся к нам с Рэн, я стараюсь не смотреть на него, но мыслями постоянно возвращаюсь к нашему утреннему столкновению. Если я буду звонить по утрам, придется вести себя бдительнее. Сожалея о том, что сдала мобильный, я едва замечаю, что все в классе повернулись и смотрят на меня. Мне задали вопрос – впервые с тех пор, как я сюда приехала.

– Кара? – торопит меня с ответом месье Това, наш учитель.

У меня вспыхивают щеки при виде того, как разочарование омрачает его лицо, в голове проносятся миллионы вариантов извинений. А ведь я собиралась не отсвечивать, ну-ну.

Джой поднимает руку. Она отвечает на вопрос, глядя на меня в упор с ужасно самодовольным видом. Я не отвожу глаза и отмечаю про себя, что она симпатичнее, чем мне казалось. Глаза у нее темно-карие, черные волосы блестят на свету. Ее верная подружка Ханна сидит рядом с такой же приторно-скромной улыбочкой. Ханна явно подражает укладке Джой: у нее волосы светлее, но такие же прямые. Их состояние оставляет желать лучшего – кое-кто явно переусердствовал с утюжком.

Они бесят меня сильнее, чем я ожидала, раздражение наполняет все мое тело и зловеще бурлит под кожей. Интересно, почему? Но потом до меня доходит: я раскусила их еще при первой нашей встрече, потому что в Штатах была такой же. Я была умнее, популярнее, я была той, кому подражали. Той, к кому, относились с уважением, по крайней мере мне так казалось. Теперь же, когда я в числе тех, кто не хочет чужого внимания, я вижу, как это убого. Меня не уважали – меня боялись. Боялись, что я уличу их в чем-то тупом или стремном, по нашему мнению («мы» – это я и мои ближайшие подружки: Джи, Поппи и Леннон).

Противно признавать, но мне даже нравилось определять, что круто в нашей параллели, а что нет. Часть меня хочет предупредить этих двоих, что подобное влияние – очень хрупкая штука. Перейдешь черту – и конец. Так было и со мной. Этот урок я усвоила, когда никто из друзей не пришел навестить меня в больнице. Они сослались на родителей, якобы те думают, что я недостаточно окрепла для визитов., но я-то понимала, в чем дело. Им больше не хотелось иметь со мной ничего общего. Они не знали, как общаться со мной после моего поступка, винили меня во всем. В том, что тогда я ушла с вечеринки.