Нина Дашевская – Около музыки и другие рассказы (страница 26)

Про маму и папу. По сравнению с этим география — вообще ерунда.

Да вы знаете миллион таких историй! Зачем? Каждый такой эпизод описан в литературе сотни раз, отличаются лишь детали. И то они такие, эти детали, что мои несчастья оказываются жалкими и плоскими. Да и я, в общем, не так чтобы очень объёмный.

На фоне мировых войн и надвигающейся экологической катастрофы…

Хотя что мне, подростку N, будущему монтировщику, эти катастрофы! Я просто иду, здесь и сейчас. И мне вдруг нравится всё вокруг. Ну, не так чтобы восторг — просто нравится. Тепло. Маленькая улица, по которой я иду непонятно куда. Плохо ли.

Хорошо.

Это актёры должны страдать на сцене, сомневаться по полчаса, умирать с длинными монологами.

А монтировщик работает в антракте, за закрытым занавесом. Смена декораций! Осторожно, головы! На канатах спускают что-то большое, непонятное… Ему и знать не надо, что это. Ему надо закрепить эту штуковину правильным узлом.

И когда начнётся следующий акт страданий или сомнений, монтировщик может спокойно идти в буфет, пить свой честный кофе.

Мне вдруг очень нравится город, в котором я оказался. Не типовая застройка, старая; дома невысокие, разные все. Но и не центр, полный парадных достопримечательностей. Таких улиц, наверное, тоже много в любом не очень новом городе… Как люди. Такие, да не совсем.

«Пуговишников переулок», — читаю я.

Пуговишников! Какое хорошее. Хорошо всё-таки, что у переулков есть имена. Что это не просто «Переулок N».

Мне нравится буква «Ш», как в разговорном московском «булошная». Я только читал, что так должны говорить в Москве, но никогда не слышал. Может, оттого, что булочных толком не осталось?

Был бы он «Пуговичников» — и совсем не то. Не было бы тепла и этого вкуса… Точно, вкуса пуговицы. В детстве я любил пуговицы в рот брать, даже откусывал верхнюю с куртки несколько раз. Пластмассовое и круглое.

…Вдруг я вижу на асфальте пуговицу. Серенькую, в четыре дырочки. Кладу в карман.

Нет, не в карман; сразу вытащил. Мне нравится держать её в руке, будто рукой я чувствую её вкус: круглый и пластмассовый.

Пуговишников переулок упирается в стену. Вот это стена! Кирпичи, крашенные жёлтой краской; где-то есть штукатурка, а где-то нет; а тут вообще вся краска облезла, а здесь было окно — заложено кирпичами, а вот белым что-то замазано… прямо поэма, а не стена. Сколько же тут слоёв? Сколько раз её красили, сколько — штукатурили и опять красили?

И солнце. Если бы не солнце, в унылый серый день я бы этого не увидел, всей красоты этой стены.

Я снимаю её на телефон. Потом пройдут годы, а со мной останутся этот день, и эта стена, и эта пуговица… Да нет, какие там годы; телефон потеряю или сломается, да и пуговица не вечная. Но всё равно хочется сохранить подольше.

У меня в телефоне много таких фотографий. Когда я снимал не объект, а день.

День, когда я иду и улыбаюсь. Как дурак. Будто ничего не случилось; а ведь ничего и не случилось. Я подросток N, и у меня всё не хуже, чем у других. И не лучше; но это уже неплохо. Хорошо быть никем. Просто смотришь; никто тебя не знает, и никому не должен…

…И тут я слышу своё имя.

— Чего ты, оглох? Кричу-кричу — ноль эмоций.

Ого. Зойка из нашего класса.

— О, привет. Извини, задумался. Ты что здесь делаешь вообще?

— Просто иду. Случайно. А ты?

— И я.

Зойка хорошая вообще. Смешная. С ней мне легко, потому что она не воображает. Совсем. Ещё мне её немного жаль: она… Как бы это сказать? Нехуденькая, в общем. Такой медвежонок. Зато в ней нет этого дурацкого желания нравиться, с ней можно поговорить как с человеком.

— Первый раз здесь, просто вышел на первой попавшейся остановке. И тут ты!

— Я тоже болтаюсь… Стену видел? — вдруг спрашивает она.

Я даже остановился. Откуда она знает?!

— Ты телепат, что ли?!

— Нет, видела, как ты фотографируешь.

— А. Тогда ясно.

Странно. Зойка мне не мешает. Я так хотел побыть один; казалось, любой человек мне был бы лишним сейчас.

Вдруг что-то падает у неё из кулака, звонкое, катится по асфальту… Монетка? Нет.

Зойка ловко накрывает её ногой (у неё красные кеды), поднимает. Гайка.

— Ты собираешь гайки?

— Да. С сегодняшнего дня. Захочешь сделать мне приятное — дари.

Я открываю кулак и показываю пуговицу. Зойка очень серьёзно смотрит на неё, потом на меня. А потом вдруг говорит:

— Рассказывай.

— Что?…

— Давай вываливай. Что у тебя в голове. Прямо сейчас! Мне кажется… мне кажется, я сейчас тебя очень пойму.

И я поверил. И рассказал ей про подростка N.

— Знаешь, я подумал: мы всё время играем роли. Привыкли быть определённым человеком и играем. А зачем? Я решил быть не собой, а человеком вообще. Подростком N. Как чистый лист. Понимаешь? Не, я плохо объясняю…

— Ты имеешь в виду совсем? Забыть своё прошлое, свой опыт, своё имя? Раствориться в человечестве?

Ого. Кажется, она и правда понимает!

— Не то что совсем забыть, а… Ведь это уже всё было, понимаешь? Люди уже говорили то, что мы говорим, думали, чувствовали… Мы думаем, мы особенные. А на самом деле всё повторяется по определённым схемам.

— Да. Некоторых людей даже звали точно так же, как нас.

— И это тоже. Меня назвали в честь прадеда; я был у него на кладбище. Это ужас.

— Почему?

— Ну, как! Видеть своё имя на плите…

— А. Ясно. Но нет, это не ужас. Ужас — это когда тебя зовут Зоя Синицкая.

— А чего такого?

— Ты! Уж ты точно читал Ильфа и Петрова. Нет?… Только и спасает, что необразованность окружающих…

— Стой! Зося Синицкая… Точно. О! Да, ужас… Хотя она и положительная героиня… Так ведь Зося, не Зоя?

— Думаешь, это спасает?… Разницы почти нет.

— Что же твои родители, чем они думали?!

— Да ничем они не думали, это неожиданно вышло. Мама с детства мечтала меня Зоей назвать, ну и назвала — ничего не предвещало. А потом появился Синицкий.

— Потом?…

— Ну да, он мой отчим, ты не знал? Я же только в третьем классе стала Синицкая. А, ты тогда ещё у нас не учился.

…Отчим. Мне вдруг становится стыдно. Представил, что у меня неродной отец: в третьем классе я бы его, наверное, стукнул головой в живот. Сразу. Чужого дядьку. И никакой подросток N не спас бы.

— Да нет, чего ты. Он очень хороший, старик Синицкий. А меня он сразу Зосей стал звать, конечно, — она засмеялась, — такой вредный!.. Знаешь… Знаешь, он мне каждый день говорит, что я красивая. А ведь он не должен мне ничего, он же не родной отец.

Я краснею какими-то пятнами. Что мне, сказать ей сейчас, что она и правда красивая? Но она же поймёт, что я вру из вежливости. Она же умная, понимает!

— Да чего ты, я же знаю, что я толстая. Знаешь, как это удобно! Все переживают: ах, красивая или некрасивая, какую бы причёску, какие ногти… А я — нет! Мне и переживать нечего, всё ясно. А мама говорит, что я чуть-чуть полновата. Это вот чуть-чуть! — она смеётся, и мне тоже делается легко: нормальный она человек, не надо ничего придумывать. — А мой старик Синицкий сразу сказал: надо интеллектом брать. И я поверила. Знаешь почему?

— Почему?