Нина Дашевская – Около музыки и другие рассказы (страница 22)

— Па… А ты что, правда любишь лук? Вот так, без всего? Разве так едят?!

Папа музыкальными своими пальцами подхватил колечко лука и захрустел им.

— Очень люблю.

— Представляешь, — решил рассказать Илья, — сегодня на экскурсии кофе пил в какой-то уличной кафешке. И там парень-продавец слушал Бетховена.

— Сурка?

— Крейцерову сонату.

Илюха хотел добавить, что продавец был нерусский, но застеснялся. Папа очень щепетильно относился к национальным вопросам, скажет ещё: «Какая разница? Просто человек!»

— Слушай, ты это выдумал? Или на самом деле?

— На самом, — ответил Илья, а потом засуетился, стал искать зарядник от телефона — почему-то обязательно захотелось показать свои фотографии, провалы в пространстве.

— Интересно, — сказал папа. — Слушай… Слушай, давно хотел сказать. У меня ведь тоже это есть.

— Что?

— Ну, как у тебя. Я задумываюсь и улетаю. Сейчас уже меньше, некогда. А в юности… Мама очень обижалась, и я научился это прятать. Она спросит: «О чём ты только думаешь?» — а у меня припасён логичный ответ: «Думаю, как бы нам достать еды, например».

— А сейчас?

— И сейчас бывает. Поэтому я так и не научился водить машину: боюсь. Я, знаешь, в детстве как-то задумался на бегу. И впечатался в стену со всего маху, лбом, — он засмеялся и потрогал рукой почти незаметный шрам на лбу. — Тогда уже понял, что за руль мне нельзя.

«Интересно, а мне можно будет?» — думал про себя Илья.

— Я всё же думаю, — ответил папа, — что это не болезнь, а талант. И нужно научиться его использовать. Может, ты снимешь особенное красивое кино…

Кино. Как его снимешь, если самое главное происходит внутри головы?

— Э, оставь мой лук! — возмутился папа. Илюха только сейчас заметил, что таскает его руками из тарелки и жуёт. И этот гадкий лук удивительно вкусный, оказывается.

— Я нечаянно.

— За нечаянно бьют отчаянно, — вдруг ответил папа поговоркой из своего детства, — полтарелки слопал!

Илья вдруг заметил, что по всему столу аккуратно расставлены яблоки. Не в тарелке, а именно на столе — как фигуры в сложной игре.

— А яблоки зачем? — спросил он.

— Для красоты, — ответил папа. — Для красоты мира. Яблоки — пространствообразующий элемент.

Илюха выпил воды и пошёл спать. И только закрыл глаза — увидел эти яблоки: яблоки были расставлены по всему небу, небо ночное, но светлое. И по небу летел нарисованный папа и махал нарисованными крыльями, как на картинах Шагала.

А Илья сидел под мостом и смотрел на него. Илья был настоящий, не нарисованный. Он играл на укулеле Крейцерову сонату Бетховена.

…Проснулся за десять минут до будильника. Этому фокусу научился давно: так он получал время для совершенно законного провала куда угодно.

Но тут он не стал проваливаться. «Нужно научиться чётко отделять реальность от моих выключений, — думал он. — Или не нужно?»

На кухне распахнуто окно, Илюха поёжился. Папа, значит, проветривает кухню от лукового отчаянного запаха.

Талант или болезнь? «Это как лук, — вдруг подумал он. — Вроде гадость, а вчера было вкусно».

Главное — найти баланс между реальным и вот этим… этим… Как бы это назвать?

Оконные рамы хлопнули одна о другую, Илья поспешил закрыть окно и замер.

На пожелтевшую траву, усыпанную подгнившими городскими яблоками, ровно ложился первый снег.

Грошик

Грошик всегда любил аэропорты. Ждать самолёта — это как последний день перед каникулами: кажется, у самого крылья растут!

Но сегодня всё было не то. Даже странно.

Каждый год они куда-то летали, и всегда хотелось прыгать от счастья. В детстве он так и скакал на самом деле, потом стал прыгать только внутренне, про себя. А сейчас не хотелось. Ну, летят. Ну, самолёт. Ну, море.

Неужели я стал взрослым, усмехнулся про себя Грошик. Да нет, ерунда, рановато. Просто он волнуется из-за школы, вот и всё.

Грошик поступал в другую школу, в восьмой класс. Экзамены сдал средне и сейчас оказался в подвешенном состоянии: может, возьмут, а может, и нет. И он останется Грошиком на всю жизнь, то есть ещё на четыре года.

Хотя… Наивный дурачок он был, когда думал — в другой школе всё будет не так. Так же будет, ничего не изменится.

Сегодня утром он пошёл смотреть результаты экзаменов. Вечером вывесят в интернете, но неужели ждать? Списки были прямо на двери школы, на улице.

Грошевский, двадцатым номером. Что же… Через неделю будет сдавать экзамены ещё один поток, а мест двадцать пять. Если хотя бы шесть человек напишут лучше — он, Грошик, в пролёте. Вероятность поступления… Он прикинул в уме, потом плюнул: вероятность выходила не очень. Хотя шанс есть. Есть же шанс!

— А, Грош! Что, ты как?

Вздрогнул, обернулся: кто здесь из старой школы? А потом понял: это не из старой… Фёдор, чудной такой парень, волосы синие с одной стороны, с другой их вообще нет, и туннель в ухе.

— Вот, двадцатый, — сказал ему Грошик.

И отошёл. Говорить не хотелось.

Медный грош, ломаного гроша не стоит, пропасть ни за грош. Видно, дёшево он выглядит, раз прозвище сразу прилипает к нему.

Всё, забыть. Впереди самолёт, радость! Отчего же она никак не наступает?… А может, дело не в поступлении, а просто они впервые едут с мамой вдвоём. Грошик привык, что их много, Грошевских. Папа, мама и три брата, да каких брата! Он, Грошик, всегда был из всех самый маленький. И всю школу ему говорили: Грошевский? О, у тебя такие братья!

Конечно, когда есть Илюха — капитан школьной команды по баскетболу, и Тимофей — главный диджей всех дискотек, ему самому оставалось быть только Грошиком.

Всегда они дёргали его, шутили, расслабиться нельзя ни на минуту. И он даже обрадовался, что едут без них — сколько можно, в самом деле?… Но почему тогда даже в аэропорту как-то пусто? Будто зуб выпал, а всё хочется его языком пошатать.

— Матюша, я отойду ненадолго, — сказала мама.

Он кивнул, сделал скучное лицо. А внутри стало страшно. Ну что ты за младенец, от мамы ни на шаг… Детский сад на выезде. Он так привык быть со старшими, никогда не оставался один в таком большом пространстве.

В магазинчике через стекло было видно: какой-то мелкий пацан лет десяти рассматривает телефоны. Один, никаких мам с ним не было. Да брат Илюха на свой футбол в шесть лет один ездил в троллейбусе, а он что?! Точно Грошик, и это на всю жизнь.

— Всё в порядке? — спросила мама. Уже вернулась.

Он вздохнул с облегчением и тут же разозлился на себя. Нет, хорошо, что они поехали вдвоём! А то он так и будет каким-то придатком. Вечным хвостом. Надо взрослеть.

— Грустный какой-то; из-за школы переживаешь? Не волнуйся, ты сделал что мог. Уровень у тебя хороший, если чуть-чуть не хватит — можно будет на следующий год попробовать…

Вот! Даже мама не верит, что он поступит. Даже мама! Не понимает, каково это — остаться в старой школе. Для всех учителей — «Грошевский-младший». И хоть бы старшие были двоечники какие, так нет! «Учись как братья! Бери пример!» И он даже завидовал приятелю Артемьеву: тот отвечал сам за себя, потому что ни братьев, ни сестёр у него не имелось.

И старшеклассницы вечно ловили Грошика, младшего братца, и передавали записки (в начальных классах ему даже нравилась эта роль почтальона).

А потом надоело. Маленький, маленький, и ростом самый мелкий в классе, и ничего-то он не решает, ничего от него не зависит. Это не я, меня здесь не было.

На самом деле сменить школу посоветовал Тим. Сказал: вот, смотри какой лицей, хочешь попробовать? Там про нас, старших, и знать никто не будет… Тимофей вообще его понимает, чувствует. Жаль, что не удалось с ним сегодня поговорить. И вообще жаль, что они не летят вместе. У Тима экзамены, а у Илюхи соревнования. Какое уж тут море. А маме дали отпуск только сейчас, в июне. И тут как раз позвонила мамина школьная подруга Майка, позвала в гости. И она решилась: поедут вдвоём!

Вдвоём. И без этих огромных балбесов оказалось, что им с мамой даже говорить не о чем.

Мама читает и улыбается. То ли книге, то ли своим мыслям: конечно, впереди море, и главное — увидит свою подругу, сто лет не виделись!

Грошик тоже делает вид, что читает. А у самого в ушах — вот эти утренние слова синеволосого Фёдора: «Ну что, Грош? Как?»…

Илюху с Тимохой никогда не звали Грошиками.

Но когда они сели в самолёт («Поддуть жилеты через клапаны поддува», — всегда смеялись они впятером; а тут с мамой только переглянулись), и когда пристегнули ремни, и когда самолёт пошёл на разгон — и вдавило в сиденье, и заложило уши, — только тут Грошик почувствовал «внутреннее прыганье», когда сердце готово разорваться от счастья. Летим!

«Может, мне стать лётчиком?» — подумал он тихонько и сам себя засмеял за эту мысль. Кому лётчиком, тебе, Грошику?…