Нина Че – Сукины дети (страница 8)

Противный мальчишка высовывается из-за угла и показывает мне язык. Я в ответ показываю свой, достав до самого подбородка. На-ка, выкуси!

– Юля! – мама дёргает меня за рукав. Я резко оборачиваюсь, пугаясь, что мне сейчас влетит за язык. Но вместо этого мама говорит:

– Скажи же, что дождь был?

Я пожимаю плечами. Что за странные люди: какая разница, был когда-то этот дурацкий дождь или нет! Вот у меня реальная проблема: мерзкий мальчишка показывает язык и достаёт им до самого кончика носа! Я так не умею, мой язык отказывается подниматься. Вот же гад! мальчишка, в смысле, язык совершенно ни в чём не виноват.

– Ю-ля!! – не отстаёт мама. – Так был тогда дождь или нет?

Я мнусь, пытаясь избежать роли арбитра и отвечаю, что не помню. И это правда.

– Ну как же не помнишь? Ты уже большая была! – настаивает мама.

– Не помню, – упорствую я.

Можно подумать, за два года человеку невозможно ничего забыть!

Мама разочарованно отворачивается и продолжает доказывать папе, что дождь был. По папиному лицу понятно, что он теряет позиции, но считает правым себя. Хотя он не хочет ссориться с мамой, я вижу, что это вот-вот случится. Папу жалко, особенно после ручки. Но и маму обижать не хочется. Кроме того, я понимаю, что нельзя принять ничью сторону, ведь сейчас они злятся друг на друга, а потом кто-то обидится уже на меня.

– Вспомнила! – громко восклицаю я.

Родители резко оборачиваются.

– Был дождь, – уверенно заявляю я.

Мамины глаза загораются торжеством, а папино лицо разочарованно вытягивается. Пока мама не успела ничего сказать, я быстро добавляю:

– Но оочень малюсенький. Почти совсем не видный.

Странные эти взрослые – только что спорили, чуть совсем не поссорились из-за такой ерунды, а теперь хохочут, как сумасшедшие.

Я тоже хохочу, потому что родители больше не сердятся друг на друга и потому, что приходит наш поезд. Это значит, что уже завтра днём мы будем у бабушки в деревне!

Мы подхватываем чемоданы и спешим к вагону. Бабкин противный мальчишка строит рожи, вывалив язык, скосив глаза к носу и оттопырив руками уши: того и гляди оторвёт. Я искренне ему этого желаю, невозмутимо проходя мимо с гордо поднятой головой.

Художник

Он стоит на углу дома, и мы не замечаем его, пока не проходим мимо.

Мы с Лилькой идём из магазина – меня послали за полбуханкой хлеба, а она просто так увязалась, потому что одной дома скучно.

От полбуханки у нас остаётся только ноздреватый тягучий мякиш, а гладкую ароматную корочку мы заживо содрали, не выходя из магазина, и с аппетитом слопали.

Вдруг от стены дома отделяется длинная тень и дорогу нам заступает незнакомец.

– Девочки, здравствуйте! Я – художник, – вежливо представляется он. – Хотите, я вас нарисую? Вы такие красивые!

Глаза Художника блестят неподдельным восторгом.

– Пойдёмте со мной, здесь недалеко, в соседний подъезд.

Мы с Лилькой застываем с кусками хлеба в руках и во рту.

Это триумф!

Конечно, мы хотим!

Не каждый день тебя называют красавицей – хотя понятно, что мастер имел ввиду только меня, но как вежливый человек не мог честно сказать: хочешь, Юля, я нарисую тебя? А ты, незнакомая девочка, давай, до свиданья!

И теперь я буду висеть в каком-нибудь музее, как знаменитая девочка с персиками!

Незнакомец в длинном плаще и беретке, несмотря на жару, а лет ему уже прилично, двадцать или сорок. И голос у него тихий и вкрадчивый, как и положено настоящему Художнику.

Лилька стоит молча, разинув рот, и когда Художник тянет её за руку, она безропотно подаётся вслед за ним. Но тут я дёргаю подругу в другую сторону, отрывая от живописца, и волоку за собой, горячо уверяя, что мы щас вернёмся – одна нога там, другая здесь.

Нашли дуру: сама я не могу немедленно позировать, влетит от мамы. Мы и так вышли за хлебушком полчаса назад, наверное, всё уже остыло, и мама станет ворчать. А Лильку одну я с Художником не оставлю, хотя её никто дома и не ждёт. Знаю я эти штучки: оставишь, а он от скуки нарисует её вместо меня, а на меня потом красок не хватит или холста? Ну уж фигушки!

Я вбегаю в квартиру, оставив Лильку ждать на лавочке – подниматься к нам она не захотела, чтобы и её не накормили. Мне-то деваться некуда.

Дома я в нетерпении еложу на стуле, заглатывая еду кусками, как крокодил.

Мама интересуется, куда это я так спешу, ведь обычно я мурыжу еду часами в надежде улучить момент и быстренько выплеснуть суп в унитаз или в окно. Почему-то уничтожить суп самым простым способом – просто съесть, не приходит мне в голову. Однажды, когда подул ветер и гороховый суп налип на стекло с обратной стороны, я чуть не выпала из окна, смывая следы преступления туалетным ёршиком. Потёки, конечно, остались, но нас с супом никто не заподозрил, грешили на птичек.

Тут-то я, дура, всё и выкладываю: и про девочку с персиками, и про художника, и про подъезд. Нате-ка, гляньте, какая у вас дочь, хваленой красавице Оксане, идеальной дочке подруги, небось не предлагают художники портрет нарисовать, а мне – вот!

Я жду, что папа с восторгом воскликнет:

– Юлька, вот это да! Ты станешь настоящей музой!

Но вместо гордости и счастья родители реагируют странно: молча переглядываются, папа сжимает челюсти, бросает ложку обратно в тарелку и идёт обуваться, хотя суп ещё не доел, а меня всегда заставляет.

Обуваясь, он расспрашивает о месте нашей с художником встрече. Голос у него странно задушенный. Наверное, оттого, что он вниз головой и завязывает шнурки.

– Щас я ему нарисую! Щас покажу…раскрашу щас… – бормочет папа неразборчиво.

Я грустно наблюдаю эти сборы и надежды на карьеру натурщицы и музы тают с каждым папиным словом.

Нет, папа у меня, конечно, самый лучший – умный, добрый, красивый. Если бы не мама, я бы за него сама замуж вышла, когда вырасту. К тому же он редактор целой газеты. Но показывать Настоящему Художнику, как надо рисовать — это уже слишком!

При всех своих достоинствах рисовать папа не умеет совершенно, да и вообще не разбирается в живописи.

Как всякий любящий родитель, он убеждён в моей гениальности. И гениальность эта, по его мнению, простирается как раз в области изобразительного искусства, потому периодически родитель таскает мои художества в свою газету, где мучает ими коллектив.

Укрепляет папу в его заблуждениях штатный художник, из деликатности нахваливая мои каляки. И его можно понять: как не похвалить старания ребенка? Особенно – ребёнка своего начальника!

После чего мне, как подающей большие надежды, дорога была одна – в художественную школу, до которой я пока возрастом не вышла. Забегая вперёд, должна сообщить, что, увы, и мой подходящий возраст не помог папе стать близким родственником великого таланта.

Папа быстро собирается и выходит. Практически выбегает, дробно топоча ботинками по ступеням. Не будешь же спорить с папой? С ним и мама-то редко спорит, потому что он даже старше неё на целых шесть лет! Что уж говорить про меня...

Я остаюсь дома, потому что меня не отпускают даже спуститься к Лильке, одиноко сидящей внизу.

Палитра жизни медленно сереет...

Возвращается папа нескоро, один и хмурый. Нашёл ли он Художника и удалось ли ему убедить того рисовать по-папиному, остаётся для меня тайной: родители отчего-то неохотно разговаривают на эту тему.

Но Художника мы с Лилькой больше не встречаем.

Страшно подумать, скольких шедевров лишились мировые художественные музеи по вине этих самоуверенных взрослых!

Цыплёнок

– Мам, а помнишь цыплёнка? – спрашиваю я.

– Какого цыплёнка?

Мама настороженно высовывается из кухни с поварёшкой в руках.

– У нас ведь жил цыплёнок? – уточняю я неуверенно.

– А почему вдруг ты о нём вспомнила? – отвечает мама вопросом.

– Галина Ивановна сегодня просила ребят рассказать про своих домашних животных, – объясняю я.

Мама молча смотрит на меня.

– Ну я и рассказала про рыбок. И про ёжика. А потом, когда занятие закончилось, вспомнила про цыплёнка.

Мама высовывается из кухни ещё больше, но по–прежнему молчит.