Нил Шустерман – Жнец-2. Испытание (страница 28)

– Итак, вы подвергли жатве всех людей, которых я избрала в прошлом месяце, так?

– Да, как я только что об этом сказал, – отозвался Жнец Константин, несколько обиженный тем, что Ситра вновь подняла уже закрытый им вопрос.

– Я слышала вас, – сказала Ситра. – Но мне трудно поверить в то, что вы подвергли жатве всех до одного. Наверняка остались двое или трое, до кого вы еще не добрались. Признайтесь, это так?

Константин посмотрел на Ситру с подозрением.

– К чему вы клоните? – спросил он.

– Есть шанс…

Мгновение Жнец Константин молчал, и только переглянулся со Жнецом Кюри. Наконец, он заговорил:

– Есть трое, кого мы пока не обнаружили. Но мы планируем подвергнуть их жатве, как только найдем.

– Вы не станете убивать их, – сказала Ситра. – Предоставьте это мне. А сами организуйте засаду на тех, кто хочет уничтожить меня.

– Но ведь их целью скорее является Мари.

– Если никто на меня не нападет, вы узнаете об этом наверняка.

Но Жнец Константин все еще сомневался.

– Они почуют ловушку за много миль, – сказал он.

Ситра улыбнулась:

– Вы должны быть умнее, чем они. Или я прошу о слишком многом?

Константин нахмурился, и, увидев его лицо, Жнец Кюри рассмеялась:

– Чтобы посмотреть сейчас на ваше лицо, Константин, не жалко и жизни.

Тот не ответил, продолжая внимательно смотреть на Ситру.

– Если мы их и перехитрим, – сказал он наконец, – это будет рискованно.

Ситра улыбнулась:

– Какой смысл в жизни без риска?

В конце концов Константин нехотя согласился – Ситра станет приманкой в капкане, который он поставит.

– Ну что ж, придется Стое подождать, – сказала Жнец Кюри. – А я так надеялась…

Хотя Ситра подозревала, что Мари воодушевлена их новым планом гораздо больше, чем хотела показать.

Несмотря на то что этот план представлял для нее опасность, Ситра почувствовала немалое облегчение, поскольку дело его реализации хотя бы частично было под ее контролем. Даже «Гипероблако» зарегистрировало снижение уровня напряжения. Хотя оно не могло читать мысли Ситры, но понимало язык тела и точно отслеживало изменения в состоянии биосистем. Оно фиксировало правду и неправду, как высказанную, так и затаенную. А это означало, что «Гипероблако» понимало, насколько искренен Жнец Константин, когда говорил, что не желает Ситре смерти. Но, как и в прочих случаях, когда речь шла о делах сообщества жнецов, «Гипероблако» вынуждено было хранить молчание.

Приходится признать, что я – не единственная сила, обеспечивающая существование мира. То же самое, осуществляя жатву, делает и сообщество жнецов.

При этом жнецы подвергают жатве лишь небольшой процент населения Земли. Задача жнецов сводится не к тому, чтобы остановить рост народонаселения. Они просто слегка тормозят его. Поэтому, если исходить из современных квот, шанс любого из людей подвергнуться жатве равняется десяти процентам на отрезке в следующее тысячелетие. Достаточно низкий процент для того, чтобы жатва занимала в сознании людей далеко не первое место.

И все-таки я предвижу времена, когда рост населения должен быть полностью уравновешен количеством смертей. Нулевой рост. Один умерший на одного рожденного.

Я не собираюсь называть человечеству год, когда это произойдет. Но год этот уже за горизонтом. Даже с постепенным увеличением квот человечество достигнет максимально допустимого размера менее чем через столетие.

Нет нужды тревожить этим обстоятельством самих людей. Какой от этого прок? Только мне суждено нести на своих плечах груз этой неизбежности. И это, по сути, груз всего мира. Надеюсь, что мои виртуальные плечи подобны плечам Атласа, и я выдержу эту ношу.

Глава 17

«УЖАС»

ЕСЛИ У СИТРЫ и бывали проблемы с трансформацией в Жнеца Анастасию, Грейсон Толливер не испытал никаких неудобств, став Слейдом – такой ник он выбрал себе, став фриком. Его родители как-то сказали, что имя Грейсон они дали ему, прочитав его первым в газете – совершенно в духе всей их легкомысленной и растрепанной жизни.

Но с именем Слейд приходилось считаться.

Через день после встречи с Трэкслером Грейсон выкрасил волосы в цвет, обозначенный в рекламном листке парикмахера как «обсидиановая бездна». Абсолютно черный цвет, аналога которому в живой природе не было – подобно черной дыре, он словно втягивал в себя весь свет, и оттуда, из непостижимой черноты сверкали глубоко посаженные глаза новоиспеченного фрика.

– Стиль двадцать первого века, – прокомментировал свою работу стилист. – Что бы это ни значило.

Кроме того, Грейсон сделал себе металлические подкожные вставки на правом и левом висках – словно отращивал рожки. Рожки выглядели не так агрессивно, как волосы, но все вместе делало Грейсона похожим на пришельца из другого мира, слегка дьявольской наружности.

Если он и не чувствовал себя фриком, то выглядел таковым на сто процентов.

Следующим шагом было попробовать себя в новой роли.

Его сердце билось чуть быстрее, чем обычно, когда он подошел к «Склепу», местному клубу, где обитали фрики. Болтавшиеся перед дверями клуба завсегдатаи, увидев приближающегося Грейсона, принялись оценивающе разглядывать его. Он, в свою очередь, окинул их взглядом. Эти люди – карикатура на самих себя, подумал Грейсон. Основу культуры фриков составлял принцип неподчинения, но эти люди так точно подчинялись этому принципу, что своим поведением взрывали его изнутри.

Грейсон приблизился к входным дверям, которые охранял мускулистый вышибала. На груди его висел бейджик с именем «Мандж».

– Только фрики, – сурово сказал Мандж.

– Я что, не похож на фрика?

Тот пожал плечами:

– Всякие тут ходят. Притворяются.

Грейсону пришлось достать удостоверение с красной буквой «Ф».

Вышибала был удовлетворен.

– Приятного вечера, – сказал он и впустил Грейсона.

Грейсон думал: сейчас будет громкая музыка, сверкающие огни, извивающиеся тела и темные уголки, где происходит нечто непристойное. Но то, что он нашел в «Склепе», никак не соответствовало его ожиданиям – он был настолько не готов к тому, что увидел, что, ошеломленный, остановился и подумал, что ошибся дверью.

Он оказался в ресторанном зале, залитом ярким светом. Красные кабинки и сияющие стулья из нержавейки, стоящие рядком перед стойкой – все как в старинных кафе, где подростки собирались, чтобы выпить содовой. В зале сидели чистенькие юноши в леттерманских бомберах и девушки с волосами, собранными в конские хвосты, в длинных юбках и толстых, с ворсом, чулках. Грейсон признал эпоху, которую этот зал должен был отражать, – «пятидесятые». Это был период из жизни Мерики, в эпоху смертных, когда всех девочек звали Бетти, Пегги или Мэри Джейн, а парням давали имена Билли, Джонни или Эйс. Как-то учитель говорил Грейсону, что «пятидесятые» были периодом длиной всего в десятилетие, но Грейсон не поверил. Длились «пятидесятые», как он думал, не меньше сотни лет.

Местечко было точной реконструкцией той эпохи. Но что-то здесь выбивалось из общего тона, потому что тут и там среди старомодных чистюль сидели фрики, совершенно на них не похожие. И вот один из фриков, в намеренно разодранной одежде, вломился в кабинку, где сидела счастливая парочка.

– Проваливай отсюда, – сказал он неслабого вида Билли в бомбере с университетской буквой на левой груди, – я хочу поболтать с твоей телкой.

Билли, естественно, уходить отказался и пригрозил фрику, что «вырубит его до следующего вторника», на что фрик ответил тем, что вытащил Билли из кабинки и начал драку. Билли имел все, чтобы оттузить тощего фрика – впечатляющие размеры и силу, не говоря уже об устрашающем виде. Но каждый раз, когда он наносил удар, фрик уворачивался и бил в ответ, да так удачно, что уже через несколько минут качок Билли бежал, отчаянно голося. Оставленная же им девица, с интересом наблюдавшая за разворачивавшейся битвой, теперь смотрела на фрика благосклонно и, когда он присел к ней за столик, склонилась к его плечу, словно они давно уже были парочкой.

За другим столиком боевой раскраски девица, нашпигованная металлом, вступила в перепалку с хорошенькой дебютанткой в розовом свитере. Спор перерос в потасовку, в конце которой девица-фрик рванула на своей противнице свитер, разорвав его чуть ли не надвое. Хорошенькая не стала отбиваться – зарылась лицом в ладони и горько расплакалась.

А в задней части ресторанного зала еще один Билли разочарованно стонал, потому что продул на бильярде все папочкины деньги безжалостному фрику, который теперь поносил его последними словами.

Какого черта? Что здесь, вообще, происходит?

Грейсон сел за стойку, желая исчезнуть в черной дыре своей прически до той поры, пока ему не станет понятной суть разворачивающихся перед его глазами драм.

– Ну, чем тебя порадовать? – спросила его бойкая официантка с буквами «ВПП» на блузке. Взлетно-посадочная полоса?

– Ванильный коктейль, пожалуйста, – сказал Грейсон. Разве не это обычно заказывали в «пятидесятые»?

Официантка усмехнулась:

– Надо же, «пожалуйста»… Такого здесь не услышишь.

ВПП сделала коктейль, вставила в стакан соломинку и, протянув Грейсону, пожелала:

– Хорошего вечера!

Несмотря на желание исчезнуть, раствориться, Грейсону пришлось общаться: к нему подсел фрик, такой тощий, что казался просто скелетом.

– Ванильный? – спросил он. – Ни хрена себе!

Грейсон не без труда нашел нужный тон: