Нил Шустерман – Жнец-2. Испытание (страница 30)
– Ну, кто следующий?
Оставшиеся приятели Дэйви посмотрели друг на друга, и один произнес:
– Послушай, приятель, нам проблемы не нужны.
И они сдвинули в сторону Грейсона свои тарелки с бургерами.
Не без труда вставая с пола, Дэйви незаметно подмигнул Грейсону и на полусогнутых направился в туалет, привести себя в порядок. А Грейсон забрал трофеи в отдельную кабинку в самом дальнем углу зала, где, борясь с тошнотой, принялся жевать взятые с бою бургеры.
Между свободой и вседозволенностью – весьма тонкая грань. Первая абсолютно необходима. Вторая крайне опасна, и, вероятно, – самая опасная поведенческая категория, с которой сталкиваются создавшие меня существа.
Изучив историю эпохи смертных, я достаточно давно оценило эти две стороны одной медали. В то время как свобода является питательной почвой для роста и просвещения, вседозволенность позволяет злу, не страшась разоблачения, расцвести при свете дня.
Самовлюбленный диктатор разрешает своим слугам обвинять во всех грехах мира тех, кто меньше других способен себя защитить. Надменная королева позволяет убивать во имя бога. Высокомерный глава государства дает свободу всем видам и оттенкам ненависти – пока это способно питать его амбиции. И печально то, что люди соглашаются с этим. Общество пожирает самое себя и начинает гнить. Вседозволенность – полуразложившийся труп свободы.
И поэтому, когда от меня требуется разрешение на какое-то действие, я многократно моделирую его условия, пока не взвешу все возможные обстоятельства и последствия. Возьмите, например, разрешение, выданное мною на организацию клубов системы «УЖАС». Решение мне далось непросто. Только после тщательной проработки вопроса я решило, что эти клубы не просто допустимы, но и необходимы. Клубы «УЖАС» позволяют фрикам получать удовольствие от избранного стиля жизни без отрицательных для общества результатов. Они дают фрикам возможность быть жестокими – без обычного каскада последствий.
Ирония состоит в том, что сами фрики меня ненавидят, несмотря на то что именно я даю им то, что им нужно. Но зла я на них не держу – как умный родитель, который не злится на капризы своего уставшего ребенка. Кроме того, даже самые асоциальные из фриков со временем остывают и успокаиваются. Есть тенденция: сделав несколько разворотов, некогда агрессивный фрик находит менее жесткую, более спокойную форму протеста. Мало-помалу они начинают ценить внутренний покой. Что нормально: со временем самый мощный ураган становится легким, ласковым ветерком.
Глава 18
Лилия
ЕСЛИ ГРЕЙСОН ТОЛЛИВЕР был честен до тошноты, то Слейд быстро стал отъявленным лгуном. Начал он со своей легенды. Сочинил несколько фантастических историй про свою ужасную жизнь в семье. Особо тщательно прорабатывал детали. Сочинял про себя анекдоты, которые заставляли его слушателей смеяться – вне зависимости от того, восхищались они автором или ненавидели его.
Родители Слейда были преподавателями физики, полагавшими, что сын пойдет по их стопам, потому что, имея таких родителей, нельзя не быть гением. Но вместо этого Слейд предпочел жизнь бунтаря и негодяя. Однажды он даже спустился на автомобильной шине с Ниагарского водопада – потому что здесь можно получить больше кайфа, чем прыгая с крыши многоэтажки. Его восстанавливали три дня и три ночи.
Его школьные подвиги вошли в легенду. Однажды, будучи в старших классах, он соблазнил приехавших на встречу выпускников прошлых лет королеву и короля школьного бала, самую высокомерную и самовлюбленную парочку, которая из-за него распалась.
– Изумительно! – сказал Грейсону на их следующей встрече Трэкслер. – Никогда не думал, что у вас столько воображения.
И если Грейсона Толливера эти слова могли обидеть, то Слейд воспринял их как комплимент. Слейд оказался для Грейсона таким удивительным созданием, что он хотел сохранить для себя это имя и после того, как закончится его тайная операция в среде фриков.
Благодаря Трэкслеру все эти истории стали частью официальной биографии Слейда. Теперь, если кто-либо захотел бы проверить достоверность тех баек, которыми он сыпал, все их можно было найти в официальных источниках, и никакими усилиями нельзя было их опровергнуть.
А истории все множились и усложнялись…
– Когда моя мать была подвергнута жатве, я решил стать фриком, – рассказывал Грейсон. – Но «Гипероблако» не хотело давать мне индекс «Ф», а вместо этого направляло к консультантам или перенастраивало мои наночастицы. Оно думало, что знает меня лучше, чем знаю я сам, и постоянно убеждало меня в том, что я не хочу быть фриком, что я просто нахожусь в замешательстве относительно самого себя. В конце концов, чтобы доказать свою правоту, мне пришлось замутить реальную бучу. Я угнал машину, не контролируемую сетью, и столкнул с моста автобус с двадцатью девятью пассажирами. Все откинули коньки, всех пришлось восстанавливать. Кстати, мне придется все оплачивать, но это было круто. Я своего добился! А мне теперь ходить во фриках, пока все не выплачу.
Захватывающие рассказы, никого не оставлявшие равнодушными. И никто не мог ничего опровергнуть, потому что агент Трэкслер был тут как тут, и сразу же делал эти сюжеты частью официальной истории жизни Грейсона.
Более того, Трэкслер сам дописал недостающие части истории об автобусной катастрофе, дополнив ее жизнеописаниями несуществующих жертв. Агент даже дал Слейду фамилию, намеренно проникнутую иронией. Теперь он был Слейд Мост. В мире, где никто, даже фрики, не покушается на жизни других людей, делая это намеренно и осознанно, история Слейда Моста быстро стала местной легендой.
Свои дни Грейсон проводил, болтаясь по местам сборищ фриков. Он рассказывал разные истории и расспрашивал разных людей по поводу работы, но не обычной работы, а такой, где он мог бы поработать по-настоящему, засучив рукава, не боясь запачкаться.
В мире за пределами клубов Грейсон стал привыкать к подозрительным взглядам прохожих, к тому, как смотрят на него владельцы магазинов – те явно думали, что он непременно что-то украдет. Его уже не обижало то, что многие, завидев его, переходили на другую сторону улицы, не желая идти по одному с ним тротуару. Его удивляло, что мир, в целом избавившийся от предрассудков, сохранил таковые в отношении фриков – тех самых, кто желал видеть в остальном человечестве своего коллективного врага.
«Склеп» был не единственным в городе клубом линии «УЖАС»; там были и прочие, изображавшие иные знаковые периоды истории. Клуб «Вывих» имитировал диккенсовскую Англию, в «Бенедикте» воспроизвели колониальный стиль древней Мерики, а «МОРГ» привлекал тех, кто тащился от культуры евроскандинавских викингов. Грейсон посещал все клубы. Он был настолько известен своими рассказами, что без труда завоевал уважение фриков из тамошних сообществ.
Более всего Грейсона беспокоило то, что ему начинали нравиться и такая жизнь, и роль, которую он в ней играл. До этого он держался подальше от всего, что ассоциировалось со «злом»; теперь же это самое «зло» стало сутью его жизни, и ему не просто разрешили жить в таком образе, но и поощряли в этом. Ночью от этого не спалось. Грейсону необходимо было обсудить свои дела с «Гипероблаком», но он знал – это невозможно. Хотя, конечно, «Гипероблако» за ним наблюдало; ведь камеры располагались во всех клубах, которые посещал Грейсон. Прежде молчаливое, но неустанное присутствие «Гипероблака» было для Грейсона источником покоя и радости. Даже тогда, когда он чувствовал себя одиноко, он знал, что не один на свете. Теперь же молчание «Гипероблака» приводило Грейсона в отчаяние – неужели «Гипероблаку» за него стыдно?
Чтобы справиться с этими страхами, Грейсон прокручивал в голове свои возможные разговоры с «Гипероблаком».
На этот вопрос даже воображаемое «Гипероблако» дать ответа не могло.
Звали ее Лилия Виверос, и она была фриком до мозга костей. Грейсон сразу понял, что красная буква «Ф» на ее удостоверении личности появилась не случайно, не в результате неблагоприятного стечения обстоятельств, а как следствие намеренной реализации вполне четкого плана.
Более необычной личности Грейсон не встречал. Волосы ее были обесцвечены настолько, что казались прозрачными; в кожу головы были введены разноцветные фосфоресцирующие пигменты, и их сияние передавалось к кончикам волос, отчего голова Лилии напоминала декоративный оптоволоконный светильник.
Грейсон инстинктивно понимал – она опасна. Но красота ее была неотразима, и его тянуло к ней. Интересно, а если бы он встретил ее тогда, в своей прошлой жизни, была бы она для него столь же привлекательна? Но теперь, после нескольких недель существования в новом для него модусе, Грейсон стал подозревать, что критерии привлекательности для него сильно изменились.
Встретились они в одном из клубов линии «УЖАС» – на том конце города, где Грейсон пока не бывал. Клуб назывался «Тюряга» и действительно имитировал бытовавшие в эпоху смертных формы заключения под стражей. По прибытии каждого гостя обыскивали тюремщики, а потом, протащив через серию металлических дверей и зарешеченных коридоров, бросали в камеру к случайному сокамернику, причем могло быть так, что и иного пола.