Нил Сэмворт – Глазами надзирателя. Внутри самой суровой тюрьмы мира (страница 40)

Как по мне, нужно было вернуть его в изолятор, где есть специальные камеры для тех, кто отказывается от личной гигиены – эти комнаты легче чистить. Но он не проходил по протоколу ОУЗКР – и никто не видел в этом необходимости.

В то утро я заглянул в его камеру и увидел силуэт у окна: ничего нового – когда он не сидел на краю кровати, то пялился наружу. Я пожелал ему доброго утра, но он не ответил. В этом опять же не было ничего необычного. Я закончил перекличку и пошел в офис.

В четверть девятого один из уборщиков, принимавших пожелания заключенных об обеде, спросил, не схожу ли я с ним в камеру Никпона – иногда поляк выходил на обед, а иногда отказывался. Он мог быть агрессивен или стоять неподвижно, как манекен на краш-тесте: никогда не знаешь, чего ожидать.

Я заглянул в люк. Было еще темновато, поэтому моим глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть. Я довольно долго таращился на его силуэт.

– В чем дело, мистер С.? – спросил уборщик.

– Он мертв, малой. Пожалуйста, возвращайся в свою камеру.

Никки, офицерша, была как раз в блоке – как и я, она рыжеватая блондинка из Шеффилда. Хрупкого сложения, но высокая, она была из тех, кто говорит все как есть. Она легко вступала в конфронтацию, и, как ни странно, многие тюремные офицеры предпочитали избегать противостояния с ней. На меня она поначалу срывалась по полной, но после неудачного старта мы поладили, как никто, и она стала одним из моих самых любимых людей на работе. За этими ее очками скрывались яростная сила воли и незаурядный ум. А еще она была крепкой, как кремень. Я подозвал ее и приготовил свой складной нож, потому что думал, что Никпон повесился.

Там действительно удавка, которую я разрезал, но что-то не рассчитал. Потом я понял, что он вообще не висел. Он стоял, упершись ногами в пол, руки по бокам, тело под углом в сорок пять градусов, шея откинута назад, челюсть полностью выдвинута. Эта удавка – кажется, это была бельевая веревка – не была привязана к его шее: она была обернута вокруг самой дальней решетки на окне, образуя большую петлю. Он наклонился вперед, как прыгун на лыжах в передаче Ski Sunday. Его шея и челюсть выпирали, он себя задушил. Это напомнило мне картину Мунка «Крик». Его лицо было фиолетовым. Это было ужасное зрелище: худший труп, который я когда-либо видел. Никки вошла в камеру вместе со мной.

Заключенный был неподвижен, совершенно определенно мертв, и с перерезанной веревкой стал мертвым грузом.

Мне удалось поднять его – благодаря адреналину, – но, когда я опустил его на пол, ноги трупа зацепились о стол. Я не мог сдвинуть его снова.

– Черт возьми, – сказала Никки, и мы нервно рассмеялись. Вместе мы подняли его, вытащили ноги из-под стола и положили парня обратно на пол. Я не могу найти слов, чтобы точно описать запах трупа и выражение его лица.

Никки разрезала его рубашку, а я начал делать искусственное дыхание. Смысла в этом не было, но так было положено.

– Кто сегодня на утреннем дежурстве? – спросила она.

– Должно быть, я.

– Тогда разбираться тоже тебе.

Мы нажали на кнопку тревоги; пришли еще офицеры, принесли дефибриллятор, согласно протоколу, и держурный врач поспешно вошел и вставил трубку в горло Никпона – опять же никакого смысла, но нужно было попытаться. Дефибриллятор не помог, стараться было бесполезно.

Вот тут-то ситуация и приняла дурной оборот, и справиться со смертью заключенного, о котором я вам только что рассказывал, как положено, нам не удалось. За нами уже наблюдала небольшая толпа служащих, некоторые из них весело болтали о футболе. Число зрителей неуклонно росло, в блоке скапливались самые разные люди. Такое случается при несчастных случаях, но это была смерть в заключении, а не при сдерживании. Толпа нам тут была не нужна.

Я попросил Брэддерс подменить меня, потому что из-за всех этих придурков за дверью я чувствовал, что внутри все клокочет от гнева. Реанимационные мероприятия продолжались, пока не пришел врач и не подтвердил смерть Никпона. Дежурный врач был очень спокоен. Перед тем как уйти, он спросил, в порядке ли мы, не выказав ни малейшего осуждения. Группа офицеров немного отошла от камеры. Среди всей этой болтовни о «Сити» и «Юнайтед» один парень наконец спросил, что это за запах. Думаю, поэтому они и отошли.

Следующие двадцать минут прошли как в тумане Они все пили чай как ни в чем не бывало, отвратительно. Двое парней из другого крыла, отрабатывающих здесь дополнительные смены, были в шоке. Не только из-за того, как выглядело тело Никпона, но и из-за поведения сотрудников.

– Как персонал может так себя вести? – спросил один. – Это отвратительно.

После этого он не появлялся на работе две недели.

Я вошел в кабинет, где еще шесть или семь парней пили чай и курили.

– Что с ним такое?

– Просто жесть.

– Это просто мертвый зэк – в чем проблема?

Стандартная болтовня типа крутых ребят.

Я и раньше злился, но теперь я словно дымился от злости. Брэддерс сказала мне отдохнуть, немного подышать воздухом.

На каждого, кто делал что-то полезное, приходилось по крайней мере три бездельника, слонявшихся вокруг, включая этого большого придурка Мистера Трепло из сопровождения на похоронах, который объявил «срочный разбор полетов». Затем менеджер привел трех девиц из офиса, чтобы разобраться в деле Никпона – к счастью, тело уже было прикрыто. Не хватало только красного ограждения, как на выставке, и можно было бы брать плату за вход. Мы с Никки обнялись и пошли в служебную комнату, где она наконец расплакалась. У меня в глазах тоже стояли слезы.

В это же время явились трое из Независимого наблюдательного совета. Когда они просунули носы в дверь, плечи Никки тяжело вздымались, и я, должно быть, тоже выглядел не лучшим образом.

– Мы можем воспользоваться кабинетом?

Они пришли поглазеть, вот и все.

– Нет, черт возьми, не можете, – сказал я и пинком захлопнул дверь.

Мы с Никки переглянулись и рассмеялись. К этому моменту я уже был готов надрать задницу самому принцу Чарльзу.

У меня началась адская головная боль, я чувствовал себя дерьмово, и это не прекращалось до самой ночи. Мне еще предстояло пройти трехчасовой полицейский допрос, и они хотели знать все: события, предшествовавшие происшествию, все подробности случившегося, предысторию Никпона, каждую гребаную деталь. Полицейский был блестящим работником, очень дотошным. Но даже тогда нас, должно быть, перебивали раз десять.

Когда я наконец вышел из тюрьмы, была половина пятого пополудни, и к этому времени только медицинский персонал и дежурный врач спросили, как я себя чувствую. Я не хотел, чтобы незнакомые люди обнимали меня, но было бы хорошо, если бы кто-то из начальства признал, что я, возможно, чувствую себя немного расстроенным.

Покидая Стрэнджуэйс в тот день, я испытывал очень странные чувства. Я вышел из медицинского отделения, прошел по главной улице, миновал ворота, сдал ключи и просто стоял на парковке. Наступала ночь.

Как только я открыл дверь машины и сел в нее, у меня закружилась голова. От меня воняло. Я посидел немного, вышел, снял рубашку и бросил ее в багажник. Автостоянка в это время была забита народом, но мне было все равно. Я расстегнул ремень, сбросил брюки, и они тоже полетели в багажник. Ботинки, носки, все, вплоть до боксеров. Какой-то клоун похотливо присвистнул, как при виде красивой женщины. Я сел в машину и поехал домой.

По дороге я позвонил Эми и сказал, что мне нужно побыть одному. Одежду я выбросил в уличный бак. Я залез в душ и, должно быть, провел там не меньше сорока минут, вылил на себя полный флакон геля, скреб себя с ног до головы мочалкой, просто до мяса. И я все еще не мог избавиться от чертового запаха. Эми принесла мне чашку чая и спросила, не хочу ли я чего-нибудь поесть. Я не хотел. Она снова ушла в маленькую комнату. На следующий день я, как обычно, был на работе, Брэддерс тоже, а позже пришла и Никки. Мы всегда так делали – просто продолжали работать.

С тех пор каждый раз, когда я садился в машину, этот гребаный запах словно окутывал меня с ног до головы. Я не мог и не хотел никому этого рассказывать. Я потратил шестьдесят фунтов на полную чистку салона, хотя денег у нас было мало. Эми, которая не знала, почему я это сделал, пришла в ярость. Я повесил в машину три ароматизатора – красный, белый и синий, – и ей стало дурно. Я тоже постоянно чихал. Я ездил с опущенными стеклами – в любую погоду. Но ничто не меняло запаха Никпона. Однажды около десяти вечера я ехал домой по шоссе А580, и он был сильнее, чем когда-либо, – вонь словно вернула меня обратно в ту камеру. Я свернул с дороги и остановился у обочины. Это было отвратительно. Мне очень нравился этот мой маленький Peugeot 406, и он обошелся мне в 1500 фунтов (примерно 150 000 рублей) – больше, чем я когда-либо тратил на машину. Но я вышел и оставил его там. На мне не было пальто, я был в трех километрах от дома, весь путь пришлось тащиться в гору, но, усталый и замерзший, я шел пешком.

Когда я пришел домой, Эми спросила, где машина. Как обычно, к этому времени она уже вышла из себя. Вот как я обращался с ней после Никпона. Я просил у нее прощения позже, когда она призналась, что знала, что что-то не так. Я просто не мог сказать ей, что бросил машину на дороге, потому что она воняла парнем, который умер три месяца назад. Позже психолог объяснял мне, что запахи тесно связаны с памятью. Люди покупают духи, которыми когда-то пользовалась их мама, и это мгновенно возвращает их обратно в прошлое. В выходной день я продал машину за пятьдесят шесть фунтов – меньше, чем стоила чистка. К счастью, мать Эми тогда одолжила нам немного денег, и мы купили еще одну тачку.