Нил Сэмворт – Глазами надзирателя. Внутри самой суровой тюрьмы мира (страница 37)

Драки и крики не прекращались ни днем ни ночью. Двери домов были расколоты кувалдами, окна всегда разбиты. Один дом облили бензином и подожгли, потому что там лаяла собака. А поскольку я был тюремщиком, всегда существовал риск быть узнанным кем-то, с кем не хотелось бы видеться. Мы всегда очень быстро забегали домой и запирали дверь: не хотелось торчать снаружи.

Однажды ко мне подошел парень и уставился прямо в лицо.

– Я знаю тебя, да? – спросил он, и мое сердце ушло в пятки.

«Ну вот, приехали», – подумал я.

– Не знаю, чувак. А ты знаешь?

– Ага. Стрэнджуэйс, верно?

Я ведь не собирался ему лгать.

– Да, – кивнул я, сжимая кулаки в карманах.

– В каком блоке ты был? – спросил он, и тут я дернулся. Он думал, что я чертов зэк.

– На двойках, – сказал я. – А как насчет тебя?

– Я на тройках, – сказал он и даже упомянул Трейлера Пита. – Я пробыл там три или четыре месяца. А ты?

– Очень долго, – сказал я. – Черт возьми, мир тесен, а?

Вскоре после этого мне порезали шины. Ничего личного. Это случалось со всеми.

Мы с Эми застряли в Блэкличе на шесть месяцев, и единственная причина, по которой мы продержались так долго, – это приколы над тем, как ужасно все было.

Мы переезжали в феврале 2011 года, и до нашего нового дома в Уолкдене было всего 1,5 км. Вернувшись после того, как отвезли первую партию вещей, мы обнаружили, что кто-то взломал заднюю дверь и украл кучу всего – вроде телевизора и чего-то там еще. Ну что ж, этого можно было ожидать.

В новом районе было очень спокойно – я мог бы даже носить там свою униформу. Правда, мы не могли себе позволить вот так вот запросто жить в этом месте, и к этому Эми пришлось привыкнуть с самого начала. Жизнь всегда была финансовой борьбой.

Полагаю, кто-то мог бы прийти к выводу, что мне было нечего ей предложить, и задаться вопросом, что, черт возьми, Эми нашла в таком большом уродливом йоркширском ублюдке, как ваш покорный слуга, у которого нет ни гроша за душой. Ну, по словам моей хорошей подруги К. К., у меня есть кое-что более ценное, чем деньги или красота, – обаяние.

Обаяние – редкое качество среди тюремных офицеров, но не среди заключенных. Иногда это безвредно, но чаще нет. Романтические отношения между мужчинами и женщинами расцветают даже в тюрьме. И не только мужчины к этому стремятся. В Форест-Бэнке была медсестра, которую я назову здесь Королевой Кофейни, – я с ней очень хорошо ладил. Энергичная девчонка, заслуживающая доверия. Однажды на служебной стоянке я увидел, как ее привез на работу бывший заключенный, которого накануне выпустили из тюрьмы. Я просто не мог поверить своим глазам. Но он был, в общем-то, порядочным парнем, а не закоренелым головорезом, поэтому я ничего не сказал.

Кто-то еще, должно быть, видел ее, потому что в конце дня мне позвонили из службы безопасности.

– Она вышла сегодня утром из машины прямо перед вами и вела такую-то машину?

У меня не было другого выбора, кроме как сказать «Да».

– Почему вы не сообщили об этом?

Я сказал им, что был в шоке. Отношения между заключенными и персоналом недопустимы – и для этого есть веские причины – помните мою историю про Бонни и Клайда? Можно взглянуть на это более сурово – многие так и делают: был случай, когда одна девушка влюбилась в торчка. Они нашли на ее телефоне всевозможные сообщения, адресованные ему. Девушка пыталась воспрепятствовать его переводу в тюрьму, и об этом узнали только тогда, когда она приехала навестить его в Рисли и кто-то узнал ее. Но лучше знать личную ситуацию, прежде чем обречь кого-то на ад.

Королеву Кофейни уволили, и после этого я не видел ее два года – обычная техника избегания неловкости. В следующий раз я встретил эту девушку в кафетерии в супермаркете в Бери, и именно поэтому я и называю ее Королевой Кофейни. Я увидел ее, а она меня, и поначалу я думал, что она собирается сделать вид, что мы не знакомы. Но нет, два капучино – и я узнал всю историю.

Этот парень пришел к ней на перевязку, и между ними вспыхнула искра.

– Мы с тобой будем вместе, – сказал он ей.

Она была замужем, но сказала, что чувствует то же, что и он. Они даже ни разу не поцеловались, но решили, что созданы друг для друга. Неделю спустя она сказала мужу, что хочет развестись.

Когда этот парень вышел из тюрьмы, они пошли куда-то перекусить и с тех пор были вместе.

– Единственное, что я сделала неправильно, – сказала она, – не уволилась сразу с работы. Не знаю, зачем я явилась в то утро.

Он говорил ей, что это плохая идея, но она не хотела никого подводить – обычная тюремная история.

В 2017 году я опять встретил ее, доброе десятилетие спустя, снова в Бери, и мы снова выпили кофе. Теперь она снова работала медсестрой где-то в хорошей клинике, и они все еще были вместе – у них уже было двое детей, пяти и шести лет. Королева Кофейни и ее парень жили честно и никогда не оглядывались назад. И я безоговорочно на стороне Королевы Кофейни.

Никому не грозила опасность быть очарованным кем-то из персонала в Стрэнджуэйс, а в медицинском отделении была своя доля тупиц, от бесполезных до ленивых и совершенно безнравственных; некоторых будто собаки на помойке воспитали.

У нас был парень, Джейми Харгривз, который перевелся в медицинское отделение, нуждаясь в безопасном месте: в крыле А его избили банкой тунца в носке, обвинив в том, что он украл мобильник другого заключенного. Ему досталось так сильно, что он провел целую вечность в коме. Джейми стал одним из уборщиков в раздаточной. Будучи маленьким подразделением, мы оказывались в непосредственной близости от всех: психически больных, тех, кто проходил детоксикацию, педофилов, насильников и так далее, – поэтому было важно, чтобы заключенные, выполняющие эту работу, точно не причинили им вреда. Однажды я, дурачась, жонглировал там апельсинами, как и вы, и в шутку притворился, что бросаю один в Харгривза. Он дернулся – я имею в виду, дернулся, как могла бы дернуться уличная собака, если вы на нее замахнетесь.

– Что это значит? – спросил я другого уборщика, но он только опустил голову.

– Что происходит, Джейми?

Но он не собирался ничего говорить мне.

В конце концов другой уборщик указал мне на руки Джейми. Бывали дни, когда не чувствовал своих рук и ног, когда мышцы буквально кровоточили, но я никогда не видел ничего подобного. Рука Джейми была не просто в синяках, она почернела – ниже локтя – и пожелтела.

– Что, черт возьми, это такое? – спросил я.

Оказалось, что Биффо Бэкон – офицер, который не перемолвился со мной ни словом ни разу с тех пор, как я перевелся в медицинское отделение, – входил в камеру Джейми и бил его по руке. Он делал это почти каждый день с тех пор, как Харгривза перевели к нам.

Я спросил другого уборщика, почему он мне ничего не сказал.

– Он просил меня не делать этого, а я не хочу неприятностей, мистер Сэмворт.

Я был просто в ярости. Вскоре все стало еще хуже. Этот говнюк Биффо Бэкон снял ботинок и швырнул его в голову Джейми – а ведь это парень, который был в коме… Никто не сообщил об этом начальству. Другой уборщик сказал мне, что персонал, который видел это, смеялся. Поэтому я пошел к К. К. и заставил ее посмотреть на это. Она посмотрела и пришла в такой же ужас, как и я. Видел ли я, как это делает Биффо? Нет, я этого не видел. К. К. пошла и поговорила с менеджером, так что все расследование было, но не очень серьезное. Дело не вышло за пределы тюрьмы, но люди снова стали называть меня стукачом. Как-то раз я сидел в блоке с офицером, который отработал тридцать пять лет и уже собирался уйти в отставку, человеком, который мне нравился, и вдруг он ни с того ни с сего сказал: «Мы так не делаем». Я отвел его в камеру Харгривза. Это было нелегко, но я заставил Джейми снять рубашку – его рука все еще была фиолетово-желтой. Я спросил этого офицера, рад ли он, что наш коллега сделал это, и он не нашелся что ответить. Просто представьте, что этот избитый парень – один из ваших детей. Какое-то время обстановка в коллективе оставалась неприятной, а Биффо Бэкон остался безнаказанным.

15. Воздух, которым я дышу

Похороны никогда не бывают приятными, но идти на них в качестве сопровождающего с заключенным еще хуже, чем в одиночку. Ты никому там не нужен. Ты – враг. Я сопровождал заключенных четыре раза. Удачливые офицеры никогда не ходят на похороны. Из тюрьмы могут отпустить попрощаться только в случае смерти близкого родственника: ребенка, родителя, супруга или брата. Отпускать заключенных на похороны – это определенный риск, которого Министерство внутренних дел предпочло бы избежать.

У нас был один парень, которого с двух лет воспитывали дедушки, – и ему все равно не разрешили проводить дедушку в последний путь, даже несмотря на то, что капеллан настаивал.

Это показалось мне жестоким, и мне было очень жаль его, но, полагаю, иногда это может быть справедливым. У некоторых из этих ребят слишком много дедушек!

Впервые меня послали сопровождать заключенного еще в Форест-Бэнке, почти сразу после того, как я поступил на службу. Это был азиат, очень расстроенный смертью своего отца. Я не знал, что он замышляет и чего ожидать, и, честно говоря, эта поездка мне даже нравилась поначалу – я жаждал приключений. С ним отправилось три офицера: один за рулем, другой, по кличке Высокий Парень, был прикован к парню наручниками, я был за старшего, несмотря на то, что у меня почти не было опыта – ни в тюрьме, ни в конвое. Мы ехали в микроавтобусе с надписью «СЗВ» – Служба задержания Великобритании – во весь бок. Зачем себя так рекламировать, я не понимаю. Мы прибыли на нужную улицу – машины припаркованы в два ряда на обочине, куча «мерсов». Викторианские двухквартирные дома нависали над нами своими эркерами, остроконечными крышами, типичными для этой части Солфорда. Водитель посмотрел на номера домов, нашел нужное место и… Черт меня побери! Покойный, видимо, был популярен. Там собралась куча народу, многие в мусульманских одеждах, тех, что похожи на халаты. На нас показывали пальцами и что-то кричали – насколько я мог судить, не по-английски. Атмосфера казалась довольно враждебной. Я больше не испытывал никакого энтузиазма; это точно было не то место, где мне хотелось находиться. Один парень начал кричать что-то мне в лицо.